РУССКО — ЯПОНСКАЯ ВОЙНА "Царст. Имп. Н II " С.С. Ольденбург (1940год.)

Первый год войны приближался к концу. Он принес России немало разочарований - отчасти потому, что только немногие сознавали реальные трудности борьбы. Наиболее тяжкие удары постигли флот, тогда как Армия оставалась нетронутой. К началу 1905 г. в Маньчжурии было сосредоточено около 300 000 человек. Сибирская дорога пропускала уже по 14 пар поездов в день (вместо 4-х в начале войны). Россия при этом почти не ощущала экономических и финансовых затруднений в связи с войной против Японии. Урожай 1904 г. был обильный; промышленность снова увеличила свое производство. Налоги поступали как в мирное время; а золотой запас Гос. банка возрос за год на 150 миллионов р. и превышал количество банкнот в обращении. Военные расходы (составившие за первый год войны около 600 миллионов р.) были покрыты отчасти свободной наличностью казначейства (бюджетными остатками прошлых лет), отчасти займами. Подписка на оба внешних займа в несколько раз превысила сумму выпуска.
Время работало в пользу России; на втором году должен был сказаться ее более мощный организм - более мощный и в военном, и в финансовом отношении.
вК весне или лету 1905 г., при нормальном развитии напряжения сил обеих сторон, русская чаша имела большие шансы «перетянуть». Это сознавали и те, кто совсем того не желал: «Если русские войска одержат победу над японцами, что в конце концов совсем уж не так невозможно, как кажется на первый взгляд, - писал некий Н. О-в в «Освобождении», - то свобода будет преспокойно задушена под крики ура и колокольный звон торжествующей Империи». Только диверсия в тылу русской Армии, только внутренние волнения в России могли предотвратить такой исход войны.

Но к концу 1904 г., несмотря на сильное политическое возбуждение в интеллигенции и в земских кругах, ничто, казалось, не предвещало серьезных революционных потрясений. Что у нас есть? - спрашивало «Освобождение», с некоторым преувеличением подсчитывая силы «Освободительного движения»: «Вся интеллигенция и часть народа; все земство, вся печать, часть городских дум, все корпорации (юристы, врачи и т. д.)… Нам обещали поддержку социалистические партии… За нас вся Финляндия… За нас угнетенная Польша и изнывающее в черте оседлости еврейское население». Активное недовольство существующим строем сказывалось всего сильнее в нерусской части населения - к общим причинам прибавлялось недовольство «обрусительной» политикой - и особенно в еврейских кругах, болезненно ощущавших лежавшие на них правоограничения. Но первый удар был нанесен не с той стороны…

Внутренние волнения в России были необходимы Японии как воздух. Несомненно, она дорого дала бы, чтобы их вызвать. Имела ли она возможность это сделать и в какой мере она это делала? Тогда, в 1904-1905 гг., одно такое предположение вызывало в русском обществе только презрительное негодование. В настоящее время это уже никому не кажется столь невероятными. Следует различать два понятия: неверно было бы утверждать, что Революцию делали за иностранные деньги. Люди, отдававшие все свои силы делу революции, готовые отдать за нее и жизнь, делали это не ради получения денег от кого бы то ни было. Но в известной мере Революция делалась на иностранные деньги: внутренние враги русской власти (вернее - часть их) не отказывались от помощи ее внешних врагов. Об одном факте такого рода, относящемся к зиме 1904-1905 гг., открыто пишет в своих воспоминаниях руководитель боевой организации с.-р. Б. В. Савинков. «Член финской партии активного сопротивления, Конни Циллиакус, сообщил центральному Комитету, что через него поступило на русскую Революцию пожертвование от американских миллионеров в размере миллиона франков, причем американцы ставят условием, чтобы эти деньги пошли на вооружение народа и распределены были между всеми революционными партиями. Ц. К. принял эту сумму, вычтя 100 000 фр. на боевую организацию». (В «Новом Времени» - писал далее Савинков - весною 1906 г. утверждали, что это пожертвование сделано не американцами, а японским правительством, но нет оснований сомневаться в словах Конни Циллиакуса)… Это пожертвование, конечно, не было единственным; правда, указания на значительно более крупные суммы не были документально доказаны; но надо иметь в виду, что ни дающие, ни берущие не были заинтересованы в огласке. Английский журналист Диллон, определенный враг царской власти, написал в своей книге «Закат России»: «Японцы раздавали деньги русским революционерам известных оттенков, и на это были затрачены значительные суммы. Я должен сказать, что это безспорный факт». О том же свидетельствует в своих мемуарах б. русский посланник в Токио, барон Р. Р. Розен. В такой обстановке внезапно разразилось в С.-Петербурге рабочее движение невиданной силы. В столичной рабочей среде уже лет десять активно действовали социал-демократические кружки, и число их сторонников было довольно значительно, хотя, конечно, они оставались меньшинством. Только осенью 1903 г. основалось Общество фабрично-заводских рабочих, во главе которого стал о. Георгий Гапон, священник церкви при Пересыльной тюрьме. Гапон был, несомненно, недюжинным демагогом, а также человеком, весьма неразборчивым в средствах; его истинные убеждения так и остались неясными; по-видимому, он просто плыл по течению, поддаваясь влиянию своего социалистического окружения.
«Гапон стал мало-помалу сближаться с наиболее сознательными рабочими… Это были люди, прошедшие партийную школу, но по тем или иным причинам не примкнувшие к партиям. Осторожно, но чрезвычайно настойчиво Гапон подобрал себе кружок такого рода приближенных… План его состоял в том, чтобы так или иначе расшевелить рабочую массу, не поддающуюся воздействию конспиративных деятелей». Сначала Гапон действовал «сдержанно и осторожно». Но к концу ноября 1904 г. деятельность общества «приняла характер систематической пропаганды».
21 декабря была получена весть о падении Порт-Артура. Тотчас по окончании рождественских праздников - 28 декабря - состоялось заседание 280 представителей «гапоновского» общества: решено было начать выступление. Действия развивались планомерно, расширяющимися кругами. 29 декабря дирекции Путиловского завода (работавшего на Оборону) было предъявлено требование об увольнении одного мастера, якобы без основания рассчитавшего четырех рабочих. 3 января весь Путиловский завод забастовал; требования уже повысились, но носили еще экономический характер, хотя и были трудноисполнимы: 8-часовой рабочий день, минимум заработной платы. Общество фабрично-заводских рабочих сразу взяло на себя руководство забастовкой; его представители, с Гапоном во главе, являлись для переговоров с администрацией; они же организовали стачечный комитет и фонд помощи бастующим. Общество в этот момент, очевидно, располагало немалыми средствами. 5 января уже бастовало несколько десятков тысяч рабочих
В тот же вечер 5 января на совещании при участии социал-демократов была составлена политическая программа движения. Вызвав под неопределенными, но сильно действующими лозунгами «борьба за правду», «за рабочее дело» и т. д. почти всеобщую забастовку петербургских рабочих (быстрый успех движения показывал, что почва была хорошо подготовлена), Гапон и его окружение внезапно и резко повернули движение на политические рельсы... 6 января 22 представителями гапоновского общества была выработана петиция к Царю.
7 января в последний раз вышли газеты; с этого дня забастовка распространилась и на типографии. Тогда в взволнованную рабочую массу была неожиданно брошена идея похода к Зимнему дворцу. Эта идея принадлежала Гапону и его окружению, и петицию помогали составлять социал-демократы. Уже из этого видно, что не могло быть речи о «порыве народа к своему Царю». Содержание петиции достаточно ясно об этом свидетельствовало. Примитивная демагогия Гапона служила в ней предисловием к весьма определенным социал-демократическим лозунгам. Она начиналась понятными всякому рабочему словами о том, как тяжело живется трудящимся; тон постепенно повышался: «Нас толкают все дальше в омут нищеты, безправия и невежества… Мы немногого просим; мы желаем только того, без чего наша жизнь - не жизнь, а каторга… (Россия вела войну - прим.). Разве можно жить при таких законах? Не лучше ли умереть нам всем, трудящимся? Пусть живут и наслаждаются капиталисты и чиновники…» После этого выдвигались требования: «Немедленно повели созвать представителей земли русской… Повели, чтобы выборы в Учредительное собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов.Затем было еще тринадцать пунктов, в том числе - все свободы, равенство без различия вероисповедания и национальности, ответственность министров «перед народом», политическая амнистия и даже - отмена всех косвенных налогов. Перечисление требований кончалось словами: «Повели и поклянись исполнить их… А не повелишь, не отзовешься на нашу просьбу - мы умрем здесь на этой площади перед твоим дворцом».
Власти были застигнуты врасплох быстро возникшей опасностью. Политический характер движения выяснился только 7-го. Газет не было. Министр финансов В. Н. Коковцов, например, узнал о готовящихся событиях только вечером 8 января, когда его вызвали на экстренное совещание у Министра внутренних дел. Градоначальник до последней минуты надеялся, что Гапон «уладит все дело»! Угроза движения стотысячной толпы на дворец с петицией революционного содержания создавала для власти трудную задачу. Допустить манифестации значило капитулировать без борьбы. В то же время русский полицейский аппарат был слаб и малочислен. Он был более приспособлен к «выдавливанию» отдельных лиц, чем к предотвращению массовых выступлений. Слабость полицейского аппарата, уже проявившаяся за 1903 г. при волнениях в Златоусте, при Кишиневском погроме, при безпорядках в Одессе, в Киеве и т. д., сказалась и в январских событиях в Петербурге. Как можно было - вечером 8 января - предотвратить поход толпы на Зимний дворец? Власти французской Третьей республики, когда они желали предотвратить демонстрации, арестовывали на сутки несколько сот (а то и тысяч) предполагаемых руководителей. Но отдельные городовые, затерянные в толпе петербургских рабочих кварталов, были совершенно безсильны что-либо предпринять; да и власти не знали, при быстроте развития движения, почти никаких имен, кроме Гапона. Единственным способом помешать толпе овладеть центром города была установка кордона из войск на всех главных путях, ведущих из рабочих кварталов ко дворцу. Объявления от градоначальника, предупреждавшие, что шествия запрещены и что участвовать в них опасно, были расклеены по городу вечером 8 января. Но большие типографии не работали, а типография градоначальства могла изготовить только небольшие невзрачные афишки. Между тем руководители движения весь день 8 января объезжали город и на несчетных митингах призывали народ идти ко дворцу. Там, где Гапон сомневался в аудитории, он успокаивал, говоря, что никакой опасности нет, что Царь примет петицию и все будет хорошо. Там, где настроение было более революционным, он говорил, что если Царь не примет требований рабочих - «тогда нет у нас Царя», и толпа ему вторила.
Интеллигентские круги были застигнуты врасплох, так же как и правительство. Они сделали попытку обратиться к министрам «для предотвращения кровопролития»...
Отчасти для того, чтобы успокоить более умеренную часть рабочих, отчасти для придания демонстрации «защитного цвета» в глазах полиции и войск, Гапон и другие вожаки движения посоветовали демонстрантам нести в первых рядах иконы и Царские портреты. В более «передовых» районах этой маски, видимо, не понадобилось. 9 января было воскресеньем. Рабочие шествия с утра выступили из отделов общества, с расчетом, чтобы сойтись к двум часам у Зимнего дворца. Некоторые шествия представляли собою толпу в несколько десятков тысяч человек: всего в них участвовало до трехсот тысяч. Третья часть граждан Петербурга.

Комментарии