// Николай Смоленцев-Соболь // ЧАСТЬ 5

 


РУССКИЙ ШТЫКЪ 

О Георгии А. финны потом рассказывали легенды. Это он, Безсмертный Хромец, Куолематон Линкуттайу, лично сжег восемь танков. Потом сел за спаренный пулемет и, прихлебывая из фляжки, бил и бил по наступающим цепям. Когда взрывом его выбросило из-за пулемета, он взял винтовку. Рядом с ним из винтовок шпарили двое его верных пленных. Набегавшую полуроту красных расстреляли и забросали гранатами. Танковым взрывом накрыло их всех троих. Но из промерзлых и дымящихся комков земли вдруг снова поднялся Безсмертный Хромец.

Подбегающих к нему двух советских солдат он застрелил из пистолета. Пулеметчик Эрик Хайландер с помощником выскочил из полузасыпанного перехода как раз вовремя: группа советских попала под очередь и попадали, кто где. Но Куолематон Линкуттайу не убежал под прикрытие. Точно одержимый, он продолжал стрелять из своего пистолета. Потом подхватил автомат убитого красного и давай поливать из него перед собой.

Это он, Безсмертный Хромец, взял оборону холма на себя, когда Киллстром зашатался от потери крови и осел на мерзлую землю. Выкрикивая по-немецки распоряжения, Георг Хаарбин быстро перераспределил огневую мощь роты. Два пулемета за бруствер. Трех стрелков со снайперскими винтовками в сторону, в щель около кустов. Задача отстреливать красных с фланга. Противотанковые РАП-37 и 45-мм пушки на новые позиции. Две выставить вперед. Кончатся снаряды, бросай орудие, быстро под защиту бетона. Один из спаренных пулеметов - в левый капонир. Туда же два противотанковых ружья.

Все восемь атак за следующий день захлебнулись. Счет убитым советским стрелки Девятой бросили вести. У подножья холма Лобастый серые шинели и ватники уже укладывались в два ряда. Они висели на проволочных заграждениях. Ими были заполнены воронки.

Танки давили трупы советских солдат и офицеров. Их гусеницы ломали хрупкие смерзшиеся кости и черепа их вчерашних боевых друзей. Этот треск напоминал хруст палого сухого хвороста, когда на него наступает неосторожная нога. Снег и кровь смешавшись с землей, покрывали все бурой массой. Танки подходили к какому-то рубежу и вдруг, точно заговоренные, начинали полыхать. Только потом пехота позади слышала хлопки базук и тут же падала на эту бурую снежно-кровавую массу, пытаясь спастись. Не было силы, которая могла бы их поднять на новую атаку. Приходилось отползать, неся все новые потери.

Попытались советские взять холм ночной вылазкой и были встречены яростным огнем и фугасными разрывами. Успели белофинны, оказалось, заминировать все подходы к холму. Опять двинули танки на холм Лобастый. Быстрые БТ-7 вперемешку с Т-26 шли уступами. За ними копилась и пыталась прикрыться их броней пехота. Неожиданно головной танк подпрыгнул и закрутился на одном месте. Миной разорвало ему левый трак. В какие-то секунды на его броне казались люди в белых капюшонах. Советские танкисты были вытащены из люков.

Красные командиры могли наблюдать в свои полевые бинокли, как к подбитому танку приблизился человек в рыжем овчинном полушубке. Он прихрамывал и помогал себе при ходьбе палочкой. Но на БТ он вскарабкался очень ловко.
Минуту спустя БТ открыл огонь по ползущим ему на помощь другим танкам. Его пулемет, в руках несомненного мастера, заработал. Два танка и бронемашина запылали. Стрелки были срезаны меткими очередями...
Только на одиннадцатый день, с подходом новых танковых подразделений, с вводом свежей 123-й стрелковой дивизии, после восьми-часового артиллерийского налета, после того, как почти все огневые точки финнов были подавлены, сумели советские пробиться к главным бункерам.

Остатки Девятой роты засели в глубине бетона. Едва в секторе обстрела показывался советский стрелок, звучал выстрел. Пытались бросать внутрь капониров и казематов гранаты. Но стрелковые и смотровые щели были так умело рассчитаны, что гранаты ударялись об углы и откатывались назад.

Тогда, под покровом ночи, не стоя перед потерями, советские стали подтаскивать к главному бункеру ящики с взрывчаткой. Белофинны появлялись призраками в ночи, чуть не в упор расстреливали солдат и дважды взорвали уже перенесенный динамит. Советские солдаты продолжали тянуть ящики, отпихивая своих же погибших. Приказ командования должен был быть выполнен к утру.

Утром 23 февраля сержант Костиков доложил капитану Рабинеру, что все готово к подрыву. Капитан Рабинер связался с комполка Сивухиным, тот передал по телефону командиру дивизии генерал-майору Алябышеву: бункер заминирован, все готово к подрыву.

Взрыв был такой мощный, что столб земли и дыма видели в штабе Второго батальона за 10 километров от холма Лобастого. Когда автоматчики ворвались в первые траншеи и гранатами разбили двери ближайшего капонира, то их встретило полное запустение. Ни одного белофинна, ни живого, ни убитого. Разве что гильзы, разбитые приклады винтовок, дырявые котелки, несколько поломанных лыжин, брошенные рукавицы, мятые пустые консервные банки, разбросанная солома да какие-то тряпки указывали, что кто-то здесь был.

Первые же солдаты, что попытались выскочить из траншей, попали под пули замаскированных снайперов.
Вторая линия обороны располагалась в двух километрах к северу от холма Лобастого, за ручьем и жидким березняком.
Кукушки из Шестого батальона встречали советских гостей.
Надо было начинать все заново...
+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
В мае 1940 года фельдмаршал Маннергейм награждал отличившихся. Да, маленькая Финляндия потеряла десятую часть своей территории, но oна отстояла свою независимость. Об этом он сказал в своем кратком слове перед небольшой группой иностранных Добровольцев. Потом лично подошел к каждому их них и прикрепил по высшей награде Финляндии: Крест Свободы 2-го класса.
Потом был банкет. Престарелый фельдмаршал оказался в окружении русских:

Ваше Высокопревосходительство, а ведь я служил у вас еще в 12-ой Кавдивизии. Не помните? Корнет Семеновский...
Как я могу не помнить корнета Семеновского и его удалого дела под деревней Крипицы? - улыбался фельдмаршал. - Как вы устроились потом?
--Франция. На заводе Рено кручу гайки, Ваше Высокопревосходительство... да вот, Господь довел еще раз под вашим командованием повоевать!
И то дело, Николай Сергеевич, оставайся теперь здесь, служака ты добрый, в военном ведомстве дам пост...

Подошел и Георгий Анисимов.
Я передавал вам, Ваше Высокопревосходительство, письмо от полковника Павлова...
Ах, так это вы, Куолематон Линкуттайу? Простите, что так называю вас, но все финнские газеты восхваляют ваши подвиги. Что же Владислав Петрович? Как он там, в Берлине?
Бодр, полон планов и сил...
О вас, полковник, много наслышан от майора Киллстрома, вы ведь были в его роте под Выборгом?
Так точно. Девятая рота, Второй батальон!
Служили при Государе?

Никак нет, Ваше Высокопревосходительство. Не успел по причине малолетства. Но в бригаде генерала Каппеля командовал пулеметным расчетом, затем был под командой генералов Нечаева, Мамаева, Молчанова...
Все ясно, старый каппелевец. Господа, так как большинство здесь - русские, а я Царский генерал, хочу поднять тост, - Маннергейм выпрямился, взял с подноса хрустальную рюмку. - За непобедимую Русскую Армию, господа офицеры!

Русские грянули Ура!
Эрик Хайландер с изумлением смотрел на все это. Он никак не мог понять, что связывает финнского Главнокомандующего с этими русскими. Да, конечно, они отдавали свои жизни за маленькую северную страну. Многие пролили кровь, многие остались там, в безымянных могилах в лесах и на сопках под Выипури, Леметти, Карула, Иломантси, на болоте Суурсуо, на озерах Толваярви, Суммаярви, Коумосярви...

Но даже не это увидел он в глазах старого фельмаршала и этих русских, съехавшихся со всего света. Оказалось, что они говорят на одном и том же языке. И это не финнский язык. Это тот самый язык, на котором однажды поздним вечером Георг Хаарбин пел песню. В той песне повторялись одни и те же слова:

Любо, братцы, любо-о-о!..
Отчего-то понравилась эта песня Хайландеру. Попросил кого-то перевести слова. Получилась безсмыслица полная: любовь, младшие братья, любовь...

Комментарии