М.О. МЕНЬШИКОВ ТРУДОВОЕ ОДИЧАНИЕ

 


Нынешний министр народного просвещения замирил студенческие безпорядки. Поверив пословице, что рыба с головы воняет, Л. А. Кассо начал с головы студенчества, с профессуры, и студенческие безпорядки на поверку оказались профессорскими. Не вдаваясь в разбор того, названному ли Министру или общему отливу Революции мы обязаны сравнительным успокоением школы, я позволю себе коснуться главной задачи народного просвещения. Правильно ли она поставлена у нас и можно ли быть уверенным, что народ "просвещается", а не дичает?


В сороковых годах, когда шел знаменитый спор между западниками и славянофилами, один из последних высказал гениальную мысль, которая, как метеор, прочертила свой блистательный след в сознании довольно темного общества и погасла. “Вы стремитесь, – заявил Хомяков западникам, – просвещать Русский Народ, но не видите, что он уже просвещен. В христианском православии своем, в смиренной кротости духа, в незлобии, снисхождении, терпении и вере народ русский несет в сердце своем истинный свет Христов, и в сравнении с ним всякое иное книжное просвещение жалко и ничтожно”.

Такова мысль, которую передаю своими словами за неимением под рукой источников. Мысль старого славянофила очень глубокая и плодотворная. Прежде чем говорить о просвещении, непременно следует выяснить, что вы разумеете под просвещением – знание ли кое-каких отрывков из классических писателей, усвоение ли ходячих теорий, преимущественно политических, поверхностные ли сведения энциклопедического характера или нечто совсем другое.

Со времен древних, установлено, что просвещает человека лишь истинная религия, связь души с Богом и человеческими душами. Если правильно установить эту связь, то исчезнут всякая неясность, всякая нечистота и мрак и дух человеческий получит особое внутреннее озарение. Вот то народное просвещение, которое нельзя не считать наиболее облагороженной из форм человеческой образованности. Великой школой этой образованности следует считать Церковь. Если в течение веков эта школа постепенно утратила свое влияние, это не значит, что нравственное просвещение перестало быть просвещением.


Но кроме религиозно-нравственного просвещения есть и другие виды образованности, которых совершенно не дает наша школа. Она не дает, например, ни эстетического, ни трудового развития. Кончая школу, ученик выходит из нее глубоким варваром во всем, что касается умения жить нравственно, красиво и производительно. Что касается “общего” образования, то оно на верхах и в низах приготовляет белоручек, не умеющих заработать и фунта хлеба. Сто лет тому назад народ наш в большинстве был безграмотен, но он сравнительно с теперешним действительно был просвещен, и не только в религиозном отношении, но и в трудовом. Как ни оценивать крестьянское православие, это было не пустое место, а некая умственная система, некая философия, разрешавшая, основные вопросы бытия человеческого в прошлом, настоящем и будущем. Вера есть объяснение, и в качестве объяснения – некое познание, удовлетворявшее душу в самом тревожном и основном. Нынче школьно-просвещенный крестьянин, то есть грамотный и “опиджаченный” до культурного облика, на самом деле не имеет именно первоначальной основы культуры – религиозности. Утратив Веру или уронив ее до поверья, нигилизированный мужичок достаточно грамотен. Он в состоянии написать на заборе или вырезать на скамье неприличное слово, он в состоянии прочесть уличный листок (при обысках у хулиганов находят этого рода прессу), но разве можно сравнить его с веровавшим предком периода Святой Руси, тех столетий подвижников и Святых, когда мысль народная била ключем? Можно ли сравнить нынешние “частушки” с древними песнями или похабные фабричные рассказы – с былинами о богатырях? Так же точно нельзя сравнивать умственное, религиозное и нравственное просвещение нынешнего грамотного парня с таковыми же его прадедов.


Если просвещением считать некую сумму знаний, то поразительно, как мало современный молодой крестьянин знает в сравнении со своими предками. Старинный мужик, крепостной или вольный, вырастал в таких условиях, что умел обслуживать себя и свою семью в самых разнообразных отношениях. Чуть не с трехлетнего возраста он пас гусей, свиней, коров, ездил с лошадьми в ночное, умел отбиться от волка, построить шалаш, развести огонь, испечь картофель, сварить кашу. Чуть постарше парнишка ездил с отцом в лес, на сенокос, на пашню. Он уже сгребал и ворошил сено, боронил, подавал снопы. Еще постарше он ходил с сохой, рубил дрова, шел в обозе. Совершенно немыслимо было прежде, чтобы крестьянин не мог срубить себе избы, сложить печи, сколотить стола. Заброшенным вдаль от города крестьянам, помещичьим и государственным, приходилось все делать самим – и кормить себя, и обувать, и одевать, и обшивать. Изба была одновременно маленькой фабрикой, где стоял и ткацкий станок, и прялка, и верстак, и всякий член семьи – до слепого деда, плетшего лапти, – что-нибудь мастерил...


У нас не оценивают глубоко просветительского значения ручного, черного труда, а между тем оно громадно. Работая физически, вы ежеминутно имеете дело с материалом, то есть с материей природы и со всеми силами, заложенными в материю, со всеми ее законами, не перестающими действовать ни на одно мгновение. Не сводя глаз с материала и со своих инструментов, ощупывая собственными руками и взвешивая все изменения собственным мозгом, крестьянин проходил серьезнейшую школу природоведения. О свойствах материи и природы вообще он имел более живое представление, чем иной профессор, знакомящийся с материей из книжных формул. Я не говорю, что это просвещение было законченным, но что оно в зачаточности своей было непоколебимо твердо поставлено – это для меня безспорно. Крестьяне обладали не только бездной практических сведений, но по некоторым мастерствам им известны были кое-какие и теоретические научные познания, добытые на ощупь. Я помню в детстве: по дороге на каникулы в одной деревне я был поражен, как один бочар определил радиус круга стороной вписанного в него шестиугольника. Он не знал ни слова “радиус”, ни теории шестиугольника, но равенство названных линий ему было известно. Знаменитый профессор А. Н. Энгельгардт, автор классических “Писем из деревни”, называл мужика профессором земледелия – до такой степени изумителен был для него, ученого человека, объем мелких, но важных знаний, которыми обладали безграмотные смоленские мужики. Не было в старину ни министерских, ни земских, ни церковных школ, но была великая школа тысячелетнего труда, практических научений, опытных сведений, приобретаемых от колыбели до гробовой доски. Как печать на воске, эти навыки и наблюдения врезывались отчетливо в мозговую ткань и преобразовывали ее совершенно так же, как и работа ученого, но с более органической глубиной. Чего нельзя сказать о студенческих курсах, “накаливаемых” к экзаменам и поразительно быстро выпадающих из головы. Что непрерывный труд старинного крестьянина был одновременно и школой, что он действительно просвещал крестьянина и непрерывной гимнастикой ума развивал его, доказывает общий умственный уровень русского народа, достигнутый к середине прошлого века. И русские, и иностранные наблюдатели той эпохи расхваливают смышленость простого русского крестьянина, его здравый смысл, его умение найтись в трудных положениях, удивительную способность усвоить всякую науку и всякое искусство, лишь бы ему их показали. Это доказывает, что и вне грамотности, одной школой жизни и разнообразного труда народ наш просвещен был до уровня общеевропейской интеллигентности. Попадались и среди народа олухи, но в среднем мужик был настолько умен и развит, что едва ли много отличался от дворянства, пока последнее не выкрестили в чужую культуру, чужой язык (французский) и чужие предрассудки.


Просвещение народное когда-то было; но вот вопрос: есть ли оно теперь? В мере труда народного трудовое просвещение держится и теперь, но крайнее расстройство труда внесло погром и в названное просвещение. Теперь не только помещики, но и сам народ начинает жаловаться, что деревенская молодежь ничего не знает. Ни топором, ни сохой, ни косой, ни граблями, ни на верстаке, ни в поле, ни на крыше, ни в огороде. Парень дюжий, а что в нем толку, если он ничего не умеет. На вопрос, что же он знает, нанимающемуся рабочему приходится отвечать, что он знает... грамоту. А нанимателю нужно потолки выбелить, стены оштукатурить, плиту поправить хлеба вымолотить – все вещи, для которых грамота ни к чему. “Ступай, – уныло говорит наниматель, – я сам, братец, грамотный, да вот беда: не умею навоз вывезти”. Нет ни малейшего сомнения, что с расстройством древнего непрерывного и разнообразного труда народного понизилось и трудовое просвещение, и та умственная сила, что созревала в связи с ним. Обленившись и отстав от правильного и постоянного труда, крестьянин быстро теряет признаки культурного человека и опускается в варварство. Ахают и охают, наблюдая широчайший рост деревенского и городского хулиганства. Но ведь это только название новое, а явление древнее. Прежде таких людей, выпавших из трудовой культуры, называли варварами и дикарями.

____________________________________________

Можно встреть немало ценных наблюдений у этого мыслителя. Жаль, что он тоже был не совсем православный, хотя и поддерживал веру на словах.

Комментарии