//Николай Соболь - Смоленцев// Часть 4

 РУССКИЙ ШТЫК 


 Вторжение советских войск в Финляндию Георгий А. воспринял с мрачным торжеством. Дожили — ножки съежили? Первые числа декабря 1939-го. Он набрал кипу газет, перечитал все их от корки до корки. Сделал вырезки. В ближайшее же воскресение, в церкви, подошел к полковнику Павлову.
А не вы, господин полковник, упоминали, что знавали самого Маннергейма в бытность его дивизионным командиром на австрийском фронте, служили под его началом...

Полковник Павлов так и ахнул.
Даже не думай, Георгий! Я старше тебя и мой совет на этот раз ты должен послушать...
Почему же не послушать, Владислав Петрович? С удовольствием послушаю. Только потом, когда я послушаю, будет у меня к вам просьбишка. Напишите-ка письмецо Маннергейму. Дайте мне подобающую рекомендацию. Так или иначе, только быть мне под Выборгом скоро.

Как в воду глядел Георгий Васильевич. И двух недель не прошло, в декабре 1939-го, уже был прикомандирован полковник Анисимов к Девятому пехотному полку, Второму батальону. Маршировать больше и не нужно. Как знаток артиллерийского и тяжелого стрелкового вооружения, должен он обучать финнов противотанковой обороне.

Никогда прежде не бывал он в Гельсинфорсе, а по-финнски Хельсинки. Теперь, припадая на правую ногу, медленно шел по старым мощеным улицам. С унылого серого неба сыпал и сыпал мокрый снег с дождичком. Встречных прохожих было немного. Шюцкоровский патруль. Две девушки в беретах доброволиц. Грузовик, на который из старого особняка двое или трое мужчин таскали какие-то ящики.

А так Россия и Россия, какой-нибудь угол Среднего проспекта на Василевском острове. Еще до Большой войны ездили они всей семьей в столицу, повидаться с родственниками, побывать в театрах, посетить модные магазины, а если Господь даст, то и Государя с Государыней увидать, один раз в жизни такое может случиться. И были те дни тоже серые и мокрые. Точно так же сыпал с низкого неба дождичек. Налетали порывы ветра от Невы. Прохожие спешили. Звенела конка. Из кофеен шел сытный запах кофе и булочек. Дамы раскрывали зонты, а садясь в крытые пролетки, собирали их. Офицеры поддерживали их под руку, а при встречах отчетливо отдавали честь друг другу. Кучера смачно чмокали и трясли вожжами. Швейцары у парадных стояли идолами.

Как не с ним это все происходило.
Теперь вот по улицам Гельсингфорса. Почти как в России. После Китая, Югославии, Германии, Испании... А Государя тогда не удалось увидать.
Георгий Анисимов останавливался, перекладывал чемоданчик из правой руки в левую, а палку из левой в правую. Вместе с ним шагал седоусый, но еще бравый русский солдат Корней Силантьевич Козлов. Рассказывал спутнику:

Советские бомбили нас. Этакие ироды! Теперь финны повсюду роют убежища. Да что там убежища, тьфу: щель в земле, досками обшитая. Но вот бункера у них, господин полковник, это вам не фунт изюма...

Был Корней Силантьевич вахмистром в старой Русской Армии. В гражданскую воевал на севере, создал летучий отряд. Гонялись они за революционными матросами и Комиссарами, отменяли Советскую власть, распугивали партизан. Женой взял местную, чухонку. Выучился от нее говорить по-фински. Так и остался в Финляндии. Несколько лет назад переехали в столицу, Хельсинки.

А гад Сталин, слыхали, что удумал? Раздавить финнов, мужчин в шахты да на лесосплавы, женщин по деревням рассовать, а детей в детские коммуны нечего, де, чухонскому семени производиться. Какой злодей! Но Карл Густавович ему ишо даст. Помяните мое слово, господин полковник. А детей мы вообще в Швецию отправляем. Шведы молодцы, помогают нам...
Автобусы с детьми каждый день отправлялись на Стокгольм. Дети кричали, махали руками и почему-то смеялись. Их матери тоже махали руками. Но не смеялись. Так и уходили автобусы. Колонна за колонной.

Из Швеции же, в обход официального внимания, шли и шли добровольцы. Из Германии, в обход приказа их фюрера, приезжали немцы. И русские. Из Сербии, из Франции, из Польши, из Эстонии морем добирались опять же русские. Шли через границу шведские финны, не говорящие по-фински. Ими наполняли Второй батальон, вливая в роты финских шведов, тоже предпочитающих говорить по-шведски.

Девятой ротой, куда попал Георгий, командовал шведский финн лейтенант Мартти Киллстром. Языком команды был принят здесь шведский и немецкий. Это облегчало дело. Лейтенант Киллстром, высокий, светловолосый, с прямым носом потомка тевтонов, с удивлением принял этого русского.

Вы были полковником у генерала Франко?
Командовал батальоном танковых истребителей.
И вас послали ко мне капитаном-инструктором?
Меня не интересуют звания, господин лейтенант. Мне хочется только одного - снова стрелять по красной сволочи!
Их глаза встретились. На одну только долю секунды. Но тут же поняли друга швед Киллстром и русский штабс-капитан Анисимов: связало их в тот же миг братство боевое.

Это была славная война. Вот где душенька штабс-капитана Анисимова порадовалась. Сопки, снег, мороз, пар изо рта, запах гари и чувство опасности все так походило на Дальний Восток, на сидение под Спасском, на рейды через Амур.

В их роте собрались отчаянные парни. Сам Киллстром был кадровый военный, учился в Стокгольме и Лондоне, бывал в экспедициях в Индии, служил два года в Албании. Гюнтер Шмидт воевал в Абиссинии, затем в Испании. Карл Эрикссон пять лет отслужил на пограничных заставах. У Арнольда Дудека опыт пограничной службы в Сербии, а затем в итальянском эспедиционном корпусе. Пер Хавилайнен был местным, из охотников, для него карельские озера и болота, леса и сопки нашептывали по ночам сказки. Он возглавлял отряд батальонной разведки, приданный роте. У пулеметчика Эрика Хайландера за плечами была служба в Китае. Он был американец, бывший марин, то есть морской пехотинец.

Советские уже наткнулись на упорное сопротивление финнов. Финны встречали их лесными завалами. Снайперы выбивали командиров. Оставшись без начальства, солдаты зарывались в снег и медленно замерзали. Танковые колонны проваливались под лед и увязали в болотах. Грузовики застревали в ледяных сугробах. Лошади выбивались из сил и падали. Артиллерия не имела возможности развернуться. Финны косили советских из пулеметных гнезд, удерживали бункера, нападали, выскакивая на лыжах ниоткуда и так же никуда потом пропадая в ранних вечерних сумерках.

Полумиллионная армия Мерецкова буксовала в снежно-кровавом коктейле. Кто тот коктейль сбил, тому его и пить. Каждый день секретные сводки доносили в советский главный штаб: две тысячи убитых, полторы тысячи обмороженных, шестнадцать танков вышло из строя, потери финнов - неизвестны... Девятьсот шестьдесят убито, тысяча четыреста тридцать ранено, триста обморожено, два самолета сбиты финнской зенитной батареей над Выборгом, одиннадцать танков и двадцать грузовиков потеряно у озера Темного...

Эти бункеры вокруг холма Лобастый советские полки атаковали безпрестанно день и ночь. Шли танки, за ними рассыпалась пехота. Минометы засыпали чахлые березняки по берегу озера Темного своими смертоносными подарками. Советские бомбовозы скидывали бомбы на позиции бело-финнов с утра до вечера. Но каждая атака захлебывалась в кровавом грязно-снежном месиве. Пропустив танки через себя, неожиданно перед советской пехотой из мерзлой земли возникали пулеметные гнезда. Очередями заставляли солдатиков уткнуться в снег. Потом добивали из снайперских винтовок. Шевельнулся пуля. Голову поднял пуля. Ногой двинул пуля.
И кричал советский сержант Рогов:
Танки, назад! Назад! Засада!

Танки уже горели. Это жгли их ребята из противотанкового подразделения роты Киллстрома. Били из 37-миллиметровых немецких пушек. Подбирались ближе и забрасывали бутылками с горючей смесью. А еще научил их хромой инструктор Георг Хаарбин останавливать танки хитроумным способом: ползет сталинская черепашка по снегу, скорость у нее невысокая, возьми да всунь деревянную оглоблю между траком и катком. И закрутилась черепашка на одном месте. Под пулемет ее не попадайся, злобная она в своем верчении. А высунулся командир из башни или люка внизу, так и стрельни по нему, отшиби ему краснозвездную башку...

Не так уж безосновательны были легенды о танковых истребителях под Терруэлем, что дубинами колотили сталинских черепашек.

Второй батальон уже был обстрелян. До боев у холма Лобастого он держал оборону у Ладожского озера. Делали вылазки в тыл противника. Одевшись в белые балахоны и масхалаты, пробегали за час до 12 верст, нападали на тыловые обозы. Взрывали бочки с горючим, перерезали телефонные линии, жгли технику. Георг Хаарбин с лыжниками ходить не был в состоянии, но он потребовал у лейтенанта Киллстрома, чтобы из каждого набега они приносили ему трофеи. Все равно что. Патрон неизвестного образца. Пулеметную ленту. Прицел орудия.

Очень радовался, когда получил снаряд 280 мм гаубицы. Чтобы доставить этот снаряд, финны заставили двух пленных тащить на себе салазки. Так рядовой Черемша и сержант Кусков предстали пред ясны очи хромого финна в рыжем теплом полушубке, который вдруг закричал на их родном русском языке:
Вы что ж, еть... в... м..., грязь безпородная, на чужую землю хайло разинули?
Да мы, това... гражда...
Молчать, сукины дети!

Через два часа лейтенант Киллстром получил от капитана-инструктора Хаарбина запрос: обоих пленных оставить на подсобных работах в противотанковом подразделении. Мартти Киллстром пожал плечами:
Что ж, если господин полковник этого желает!
Он продолжал обращаться к Анисимову по последнему чину, полученному на войне. В этом для него был свой смысл.

Так Василий Черемша и Григорий Кусков стали пособниками империализма, белофиннами и белобандитами. В рейды по советским тылам их, конечно, не посылали и в засады их не прятали. Но набивать ленты патронами, снаряжать гранаты, собирать самодельные мины Георг Хаарбин их научил быстро. Когда спустя две недели Корней Силантьевич Козлов приехал в городок Реемаа, куда на отдых был выведен Второй батальон, он застал полковника Анисимова за образовательным актом:
Что приказал красный бандит Троцкий сделать с непокорным городом Ижевском?

Молодой крутоплечий парень в шюцкоровке и советского образца гимнастерке отвечал:
Красный бандит Троцкий приказал вырезать город-завод Ижевск, не оставить камня на камне. Было убито несколько тысяч ни в чем не повинных горожан и заводских рабочих...
Сколько человек расстрелял садист Бела Кун и его каратели в Крыму?
Более пятидесяти тысяч, включая мальчиков-кадет и медсестер...
Не медсестер, Кусков, а сестер милосердия. Повтори: ми-ло-сер-дия!
Сестер... милосердия... господин полковник!

Они трое сидели вокруг дощатого стола. Первый был длинный худой рядовой с жидкой косой челкой надо лбом. Второй - этот крутоплечий Кусков, с запинкой отвечающий на вопросы. И полковник Анисимов, выставивший свою плохо сгибающуюся ногу вперед. От печи тянуло жаром. За чугунной дверцей потрескивали поленья.

Корней Силантьевич, - поднялся с распростертыми объятиями Анисимов. - Как же ты нашел меня?
Хозяйка моя вот приказала привезть вам гостинчиков. Тут рыбные пирожки, а это - свиные котлеты. Еще печенье разное, ватрушки, гречишники, плюшки. А это, господин полковник, от меня водочка. Крепка, чертовка!
Нет водки крепче русского солдата! Против света лампы посмотрел на бутылку Георгий Анисимов. - Нынче подтвердим сию пропозицию!

До позднего вечера был виден свет в их маленьком домике. Уже далеко за полночь патруль слышал, как выводят мужские голоса старинную песню:
Кости мои белые,
Власы мои русые
Вороньё да соколы
По полю разнесут.
И пойдут ребятушки
Казаки-солдатушки
На могильный холмик мой -
Костей не соберут...

В начале февраля Второй батальон перебросили прикрывать Выипури, а по-русски Выборг. Потрепанные и обезкровленные финские части сменяли ночью. Собственно, сменять было нечего. Полтора-два десятка воинов встали на лыжи и побежали прочь от проклятого места. Слабосильный танк Рено на деревянных колесах, давно уже не стреляющий, пополз вслед за ними, таща трое саней на буксире. На санях были аккуратно сложены штабелями убитые бойцы.
Утром увидела Девятая рота лейтенанта Киллстрома себя в бункерах вокруг холма Лобастого. Снайпера-кукушки уже повели свой счет: то там, то здесь раздавался сухой щелчок. Они первыми встречали советских гостей.

Шел семидесятый день войны. Противник, наконец, подвез свои огромные гаубицы. Темная полоса леса в пяти верстах от Лобастого теперь постоянно прочерчивалась на светлом фоне неба. Гул артиллерии стоял безпрестанно. Снаряды выли в высоте, потом рвались вокруг блиндажей, командных пунктов, бетонных капониров, убежищ для стрелков, хозяйственных построек, складов, в вырытых переходах, на подъездных дорогах...

Инженерная рота, несмотря на огонь противника, продолжала работу: тянули новые ряды проволочных заграждений, укрепляли окопы и траншеи, готовили глубоко скрытые стрелковые ячейки и пулеметные гнезда. Стрелки и командиры Девятой помогали им, подсказывали и советовали, где и как улучшить расположение.

Хромой Георг Хаарбин обходил позиции. С ним двое русских, которых он забрал к себе из плена. Вернее самых верных оказались. Уже показали себя в первом же бою. Кусков отсек пулеметным огнем пехоту. Черемша был у него вторым номером. Гюнтер Шмидт с ребятами тут же приложился из РАП-37 по головному танку. Эрик Хайландер мог только покрутить головой и присвистнуть в восхищении.

Теперь в пространстве перед холмом Лобастым их, танков, стояло почти два десятка. Сгоревшие. Уже остывшие и даже замерзшие. В полевые бинокли рано поутру Пер Хайвелайнен и Карл Эрикссон могли наблюдать, как советские похоронные команды стаскивают трупы к берегу озера. Там спускали в полыньи под лед. Командиры Девятой считали: триста пятьдесят восемь... триста пятьдесят девять... Хромой Хаарбин пускал пар в свои усы:
Сволочи, даже крест не поставят! Хотя бы один на всех...
Из-за дальней гряды сопок выскочили в сером небе самолеты. Много, в боевом порядке, готовые на свои смертельные заходы.

Засвистали свистки, зазумерили телефоны, побежали по переходам стрелки и офицеры, деловито белофинны Девятой роты разворачивали пулеметы, докручивали прицелы, подтаскивали запасные коробки с патронами. Ожидалось большое дело.

Советские самолеты шли волнами. Нахлынут, сбросят свои смертельные тяжелые бомбы, разворачиваются на уход. Но не так-то было просто уйти. Били сдвоенные пулеметы им в лоб, били, когда их обшитые броней корпуса проходили над позициями, били им вдогонку. Вот один бомбовоз пустил дым из левого мотора. Другой вдруг клюнул вниз и пошел крутить штопора. Еще один самолет был подбит при налете второй волны. Эрик Хайландер стал кричать, что это его добыча. Шведы и немцы пожимали плечами. Твоя, так твоя... Третья волна отбомбилась без потерь. Но четвертая эскадрилья попала под такой густой перекрестный огонь, что двухмоторный ДБ-3 развалился на части прямо в воздухе.


 В отличие от испанцев, суровые шведы и немцы из Девятой роты не вопили, как дети, не размахивали руками и не прыгали от восторга. Они только поощрительно смотрели друг на друга и кивали: есть еще один!
Авиационный налет закончился. Снова ударили дальнобойные орудия по Лобастому. Застонали сопки, заскрипели сосны, вздохнула испуганно земля под снегом. Плотность огня была такой густой, что из смотровых щелей бункера не было видно ни верха, ни низа, можно было различить только земляную стену, вставшую горой. При попадании тяжелых снарядов в капонир, бункер страшно сотрясался. Но добротный бетон выдерживал и 152-миллиметровые и даже 280-миллиметровые снаряды.
Танки!

Под прикрытием ураганного арт-огня, советские танки приблизились на 600-800 метров. Их количество изумило даже бывалого воина Киллстрома.
Что, господин полковник, готовы?
Готов, Мартти! Пришло наше время!

Заработали противотанковые орудия и ружья. Не прошло и трех минут, как пять танков и две бронемашины горели. С них спрыгивали солдаты, пытались развернуться в цепь. Пулеметы били по ним в упор. Снайпера Девятой роты затюкали своими винтовками...
Сорок минут спустя, советские откатились.

Отбив очередную танковую атаку, бойцы Девятой привычно торопились в убежища. Потому что знали уже ухнули тяжелые гаубицы, уже летят по серому низкому небу снаряды.
Связь со штабом батальона была давно прервана. Иногда пробивался какой-то голос. Кричал что-то по-фински. Но знавшие финский связисты Девятой были убиты. И кричал в ответ что-то Карл Эрикссон, мешая шведский с немецким. Потом принесли раненого Пера Хавилайнена. У него были оторваны обе ступни. Но он сохранял сознание. Он потребовал, чтобы его перенесли к телефонам. Все, что он мог, хотя бы сообщить, что в Девятой осталось в строю меньше сорока человек. Из них большинство ранены или контужены. Лейтенант Киллстром ранен, продолжает командовать. Арнольд Дудек убит. Инструктор вооружений Георг Хаарбин убит. Командир противотанковой батареи Валтер Саари убит. Гюнтер Шмидт ранен, но остался на позициях со своими снайперами. Советские уже вокруг главного бункера. Они закладывают ящики со взрывчаткой...

Силы оставляли его. Кровь вытекала из обрубков ног. И последним слабым голосом он вдруг радостно сказал:
Нет, Георг Хаарбин не убит, он здесь, на командном пункте!
Связь прервалась.

Второй батальон вышел из тех февральских боев в составе пятидесяти трех человек. Пятьдесят два были ранены. Пятьдесят третий, ковыляющий с палочкой офицер, оказался даже не задет. Когда финские санитары попытались уложить его на носилки, он сердито крикнул по-немецки:
Я не ранен! Окажите помощь лейтенанту!

Комментарии