Н. Н. СМОЛЕНЦЕВ — СОБОЛЬ (ЧАСТЬ 7)

РУССКИЙ ШТЫК ИЛИ ПОСЛЕДНИЙ БЕЛОГВАРДЕЕЦ
«У меня отец был морским офицером. И дед – морским офицером. Мы вообще свой род ведем от адмирала Ушакова, - рассказывал подполковнику Галкину худенький паренек, перебежчик из-под Луги. – Но мама запрещала об этом упоминать. Отца забирали в 25-ом, потом в 29-ом. Дали пять лет поражения в правах. В Питер нам было запрещено возвращаться. Папа устроился механиком по дизельным моторам в Острове, это в пятидесяти верстах от Пскова. Там мы жили. В казенной квартире. Оттуда меня мобилизовали в июле. Винтовок нам не выдали. Дали топоры, лопаты, ломы и пилы...»
«Счастливчик ты, Сашка. Своим тебе в спину пальнуть ничего не стоило. Немцы тоже могли под сурдинку прикончить»...
— «От своих я прятался в стожках да сараях. А для немцев... заранее учил, господин подполковник, немецкий язык. Мама свободно говорила по-немецки, она из прибалтийских, баронесса».
Сашку Ушакова взял под свою опеку подполковник Галкин. Держал ординарцем, поселил в смежной комнате, в офицерском домике. Чем-то напоминал он ему собственного сына Игорька.
На Рождество повез его домой, в Берлин. Представил семье. Любовь Макаровна угощала Сашку печеным гусем, да крабовым салатом, да ветчиной, да собственного посола огурчиками. Собрались тогда все старые русские воины, кто не оказался по делам службы далеко от германской столицы. Пили крепкий кальвадос, яблочный шнапс, расспрашивали Сашку о жизни в Эссесэрии, а Георгия Васильевича – что он думает о нынешних красноармейцах, о командном составе, об их моральном и боевом духе, о техническом оснащении советских. Под Москвой немцы остановились...
Стоят, барахтаются, как слепые кутята. Что там произошло? Или хвалилась синица море зажечь?
Через своих людей в высшем эшелоне Вермахта узнал Георгий Васильевич, что потери под Москвой огромны. Блиц-криг лопнул... Из-за морозов. Армия оказалась не готова к холодам... Тысячи замерзших, полковые госпиталя заняты одним – режут и режут ноги и руки. Лазаретные поезда забиты обмороженными, с ампутированными конечностями. По Берлину стали шастать солдаты без ушей. Им бы не летние пилотки, а настоящие ушанки, не шинелишки на рыбьем меху, а овчинные полушубки. Да где столько взять столько ума их хваленому Хитлеру?
— Не любите вы Гитлера, Георгий Васильевич?
— Хитлер...? Мы его звали Додо. Не помню, кто придумал. Но прилипло. Иной раз зайдет ко мне сослуживец: айда, Додо послушаем! Ну, ладно, пойдем к его радио, сядем, послушаем. Потом обсудим. Что он, что Сталин, два сапога пара... Оба ненормальные. Сволочь, а не людишки. Своих не жалели, о других подавно думать не думали. Кто видел ту войну так, как я, тот все подтвердит. Были у Додо в начале войны талантливые генералы, тот же фон Браухич, фон Бок, Кессельринг, Гальдер, Райхенау, Гудериан, Готт... И что же? Мешал их, как карты. Того в отставку, этого в резерв, третьего в отпуск, позову, когда сочту нужным. Себя одного видел гением. Подлюку Розенберга приблизил, а я вам, скажу, что был Розенберг последней гадиной...
— Доводилось встречаться?
Не раз. Наиподлейший человечишко был. Хуже подлюки из ГПУ! Мы так и пришли к мнению, что нечисто с этим Розенбергом. Так ненавидеть русских мог только гад, для которого Христос – враг до семижды седьмого колена...
-Для армейского кадра такие, как Розенберг и подобные, были пустым местом. У армейцев свои порядки.
А вот, генерал Шенкендорф Белым русским благоволил. Оказалось, что Сережка Пален ему какой-то троюродный племянник. Ну, а где родство-кумовство не в почете? При Царе-батюшке такое водилось, чего греха таить? И у кайзера в старой доброй Германии чудеса творились: из юнкеров в полковники, из капитанов - в генералы.
Сам дядюшка Макс, как они стали Шенкендорфа называть, любил к ним наведаться, поприсутствовать на русских посиделках, – как не уважить? Поесть блинов с икоркой – за ушами трещало. У него штаб-квартира в Смоленске размещалась. Он Сережку назначил комендантом Шклова, заштатного городка. Стали они в Шклов тот самый ездить: на автомобиль и айда!
Автомобиль у них был всем известный, довоенный американский Виллис. В его четыре дверцы броневые листы вставили, болтами прикрутили, мотор броневой обшивкой затянули. Не напрасно старались – пять раз партизаны обстреливали. Да один раз сами немцы, со страху-перепугу. Ну, так драная ворона и куста боится.
-— Партизаны докучали...
— Партизан – это первая сволочь. Они в основном не с немцами воевали. А страх на людей старались нагнать. ... Две девчушки-подружки, лет по двенадцать, пошли нарвать в лесу опят. Да на их бандитскую стоянку наткнулись. Одна сразу сообразила, как дунет через кусты. Другая остановилась... Через день крестьяне нашли ее, на березке висела... Отец ее – берданку в руки, в лес ушел. Убил двух. Партизаны в деревню воротились, сожгли двадцать домов... Взрослого населения понаказнили – человек тридцать. Галкинцы тогда в тот район выдвинулись. Целой ротой... Отец убитой девочки из леса вышел, стал в роту проситься.
— Добрый оказался боец, хотя и бывший красноармеец... Командиром взвода разведки в Красной армии был. Сам просился и еще пять бойцов привел. Сидел в избе и плакал: дочку-то за что? Ну, кому бы она что рассказала про них? Ему - отцу своему? Так он сам член ВКП(б)...
— А бандитов?
— Банду «Кречета» галкинцы по лесам и болотам гоняли, пока всех не перебили. Последних в болоте кончали. Пулю в башку – и буль- буль!.. Потом уже, в Дорогобуже, один перебежчик, раскрыл настоящее имя «Кречета», оно было Асмус Зиновий Борухович. Был он полковым Комиссаром, засланным через фронт. Вот те и лапти-армяки, свинская собака!.. Чекистом был Зиновий Борухович, а по-русски сказать, каратель и бандит.
Линия фронта рваная была. То бишь дырявая, как старая рыбачья сеть. Диверсанты большими группами спокойно проходили. Туда-сюда, сюда-туда... Их, конечно, чистили. Устраивали операции. Они тогда рассыпались. Своих, каких рангом помельче раненых, там рядовых али сержантов, пристреливали, а больших шишек, офицеров назад вытаскивали. Им на авионах продовольствие и оружие сбрасывали. Да местное население они грабили нещадно. Народ бежал в германские комендатуры за защитой. Тут-то, конечно, русские галкинцы при деле оказались...

В феврале 42-го партизаны, усиленные строевыми частями, вплоть до целой кавалерийской бригады, захватили Дорогобуж. Это был ближний тыл немцев. Только тогда в штабах зашевелились. Стали в своих германских репах чесать. Это как же так, вроде бы почти Москву взяли, а тут целый город в тылу потеряли.
Батальон Левина был почти в полном составе переброшен за Смоленск, к востоку. Ему были приданы местные отряды русской самообороны. Роты расквартировали по нескольким селам, сразу стали создавать полицейские службы. Провели несколько рейдов по лесам. Партизаны заметались, что те крысы в мучном ларе.

Туда, где были размещены русские Батальоны и роты, они соваться боялись. Знали, что будут биты. Зато в Дорогобуже полютовали. Двадцать два "предателя родины" были ими повешены на телеграфных столбах. Снимать повешенных партизаны запретили. Попытался брат одного из них, писаря городского управы, ночью снять тело, - схватили его. Ночь напролет избивали, а утром повесили рядом с братом.
Мать обоих казненных пошла в деревню Шапкино, где стояли русские. Попала к подполковнику Галкину.
Висят мои сыночки, ветром их качает, снежком присыпает, вороны глазыньки клюют, - безслезно плакала старуха. За что, господин вохвицер, за что мене такое? Господа нашего убили, на Хресте распяв, и то Матере Его, Заступнице нашей, пресвятой Богородице, позволили Тело Его снять, слезами материнскими ноги Его обмыть. А мне, господин вохвицер, и того не дают... Уж я просила-молила, то ж дитятки мои, мной рождены, выкормлены... А там бандюги кругом стоят, грозятся и насмехаются: и тебя, старуха, повесим!.. Так повесьте, повесьте, ироды Царя Небесного...

Подполковник Галкин со стула поднялся, опираясь на палочку, к старухе приблизился, обнял ее одной рукой за хрупкие костлявые плечи:
Вы, мама, не плачьте, сыны ваши за Русь и Христа нашего пали. Слава им будет в горних обителях... Сашок, распорядись-ко, чтоб покормили женщину.
По данным разведки, в Дорогобуже было до пяти тысяч парашютистов-диверсантов, партизан, окруженцев и энкаведистов-особистов. Каратели совершали конные рейды и налеты на деревни. Они были хорошо подготовлены, организованы и вооружены. Причем не только легким стрелковым оружием, но и минометами и артиллерией. Связь с Красной армией держали лазутчиками и по радио.

Немцы опупели до того, что у них в тылу собрались силы, почитай, на две дивизии, - не очень уставно докладывал подполковник Галкин командиру Батальона. Что, не так, Игорь?
Так-то оно так. Я уже подал рапорт дядюшке Максу. Должны принять решение если не с фронта снять части, то хотя бы проходные батальоны пустили через нашу дислокацию.
Когда ж они примут решение?
Кто знает, господин подполковник?
Ах, вот как!..

Пока суд да дело, поднял подполковник Галкин свою роту. Посадил одних на сани, других поставил на лыжи. И айда по партизанским тылам! Вы по нам, а мы по вам, всем потеха будет. Михаил Карпачев был не из пленных красноармейцев. Его отец, поручик военного времени Карпачев, дрался на Перекопе, сидел в Галлиполи, потом тесал доски на фабрике в Ганновере. Там Мишка и родился в 1922 году. Мать его была стопроцентная немка, а он стопроцентный русский. Отец выучил его столярному делу, играть на гитаре, петь старинные романсы и любить Россию, которой он никогда не видел.
Он всего два дня, как приехал на фронт. И сразу напросился в поход. У деревни Синявки принял, как говорится, боевое крещение. Партизаны, предупрежденные кем-то, устроили засаду. Но так и подполковник Галкин кое-что кумекал в партизанской войне. Недаром ходил по тайге да по сопкам кружил. Он эту засаду высчитал по двухверстке сам бы в том ложке подождал противника. Да ударил бы в спину.

Сидя в легком возке, дал приказ: взводу лыжников углубиться в лес, сделать полукруг и к ложку подобраться со стороны кустов. Если там кто-то сидит, забросать гранатами, не спрашивая, кто и почему.
Через полчаса загрохотали взрывы. Никак не ожидали партизаны, что возникнут позади их фигуры в белых масхалатах. Закричат по-русски: Получайте, подлюки! И станет ложок им безвестной могилой, всем тридцати двум головорезам. У наших всего два легкораненых, один из них Михаил Карпачев.
-Ах, как просил он командира, чтобы тот его в госпиталь не отправлял. Потому как у немцев порядок во всем был: получил ранение в госпиталь. Залечил рану в санаторий, общее здоровье поправлять. А мальчик этот, Миша Карпачев, всю жизнь одним только жил домой, в Россию, драться против красных.
На его счастье, ранение было несильное, осколком гранаты слегка бок поцарапало. Полушубок на нем был, толстый, двойной. Если б не он, мог оказаться это последний бой для Миши. Так остался он в Батальоне.








 

Комментарии