Какъ жыдъ Илья Эренбургъ возгрелъ ненависть къ нѣмцамъ, а съ другой стороны его коллега — Геббельсъ



«Разговаривая с бойцами в первые месяцы войны, я то испытывал гордость, то доходил до отчаяния.

Конечно, мы были вправе гордиться тем, что советские учителя воспитывали детей и подростков в духе братства.

Но мы сдавали за городом город, а я не раз слышал от красноармейцев, что солдат противника пригнали к нам капиталисты и помещики, что, кроме Германии Гитлера, существует другая Германия, что если рассказать немецким рабочим и крестьянам правду, то они побросают оружие.

Многие в это искренне верили, другие охотно к этому прислушивались немцы стремительно продвигались вперед, а человеку всегда хочется на что-то надеяться.

Люди, защищавшие Смоленск или Брянск, повторяли то, что слышали сначала в школе, потом на собраниях, что читали в газетах: рабочий класс Германии силен, это передовая индустриальная страна, правда, фашисты, поддерживаемые магнатами Рура и социал-предателями, захватили власть, но немецкий народ против них, он продолжает бороться.

«Конечно,— говорили красноармейцы,— офицеры — фашисты, наверное, и среди солдат попадаются люди, сбитые с толку, но миллионы солдат идут в наступление только потому, что им грозит расстрел».

Наша армия в первые месяцы не знала подлинной ненависти к немецкой армии.

На второй день войны меня (Эренбурга) вызвали в П. У. Р. и попросили написать листовку для немецких солдат, говорили, что фашистская армия держится на обмане и на железной дисциплине.

Тогда и многие командиры еще возлагали надежды на листовки и громкоговорители.
Листовок было много, казалось бы убедительных, а немцы продолжали продвигаться вперед.

Может быть, и я разделял бы иллюзии многих, если бы в предвоенные годы жил в Москве и слушал доклады о международном положении.

Но я помнил Берлин 1932 года, рабочих на фашистских собраниях, в Испании я разговаривал с немецкими летчиками, пробыл полтора месяца в оккупированном Париже. Я не верил в громкоговорители и листовки.

Редкие пленные (главным образом танкисты), которых я видел в первые месяцы войны, держались самоуверенно, считали, что с ними приключилась неприятность, но что не сегодня завтра их освободят наступающие части.

Один даже предложил командиру полка сдаться на милость Гитлера: «Я гарантирую всем нашим солдатам жизнь и хорошее содержание в лагере для военнопленных.

А к рождеству война кончится, и вы вернетесь домой».

Среди этих военнопленных были рабочие.

Правда, после неудачи под Москвой я впервые услышал от перепуганных пленных «Гитлер капут», но летом 1942 года, когда немцы двинулись на Кавказ, они снова уверовали в свою непобедимость.

На допросах пленные держались осторожно — боялись и русских и своих товарищей.
А если и попадались солдаты, искренне ругавшие Гитлера, то это были главным образом крестьяне из глухих деревень Баварии, католики, отцы семейств.

Настоящий перелом начался только после Сталинграда, да и то до лета 1944 года сотни миллионов листовок приносили мизерное количество перебежчиков.

В начале войны у наших бойцов не только не было ненависти к врагу, в них жило некоторое уважение к немцам, связанное с преклонением перед внешней культурой.

В статье, которую я назвал «Оправдание ненависти» и которая была написана в очень трудное время — летом 1942 года, я говорил:

«Эта война не похожа на прежние войны.

Впервые перед нашим народом оказались не люди, но злобные и мерзкие существа, дикари, снабженные всеми достижениями техники, изверги, действующие по уставу и ссылающиеся на науку, превратившие истребление грудных младенцев в последнее слово государственной мудрости.

Ненависть не далась нам легко.

Мы ее оплатили городами и областями, сотнями тысяч человеческих жизней.

Но теперь мы поняли, что на одной земле нам с фашистами не жить...

Конечно, среди немцев имеются добрые и злые люди, но дело не в душевных качествах того или иного гитлеровца.

Немецкие добряки, те, что у себя дома сюсюкают и носят на спине детишек, убивают русских детей с таким же педантизмом, как и злые.

Они убивают потому, что уверовали, что на земле достойны жить только люди немецкой крови...
Наша ненависть к гитлеровцам продиктована любовью к родине, к человеку, к человечеству...
В этом сила нашей ненависти, в этом и ее оправдание...

***

Впервые я увидел ненависть к врагу, когда наши части при контрнаступлении под Москвой заняли сожженные немцами деревни.

У головешек грелись женщины, лети.

Красноармейцы ругались или злобно молчали.

Один со мной разговорился, сказал, что ничего не может понять — он считал, что города бомбят потому, что там начальство, казармы, газеты.

Но зачем немцы жгут избы?

Ведь там бабы, дети.

А на дворе стужа...

В Волоколамске я долго глядел на виселицу, сооруженную фашистами. Глядели на нее и бойцы...

Так рождалось новое чувство, и это предрешило многое...

***

Образцы советской поэзии

***

Так убей фашиста, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.
Так хотел он, его вина,—
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.
Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!".

 








Прим.: У нѣмцевъ, въ свою очередь, въ отдѣлахъ пропаганды сидѣли точно такіе же эренбурги-геббельсы и сѣяли всѣ те же плевелы безжалостной ненависти къ противной сторонѣ. Въ Вермахтѣ служило отъ четверти до полумилліона евреевъ (Гитлер самолично опредѣлялъ кто еврей, а кто истинный аріецъ).

Нынче все повторяется въ брани между жыдоКіевомъ и жыдоМосквой:

"Новороссъ, убей хохла — освободи Донбассъ".

"Русскій, убей жидо-бандеровца!".

Комментарии