В. Радичъ — "Казацкія были дѣдушки Григорія Мироныча"

 

 

"Много было славныхъ атамановъ въ Сѣчи, а равнаго ​Сирку​ не было. Татары «шайтаномъ» его прозвали, и, правда, для враговъ онъ былъ хуже ч..рта. Но посмотрѣли бы вы на него въ ​мирные​ дни, когда онъ повѣситъ свою тяжелую ​саблюку​ на гвоздь, заберется въ свой хуторокъ, расположенный въ десяти верстахъ отъ Сѣчи, и сидитъ отъ зари до зари на пасѣкѣ. Глядя на него, вы бы и не заподозрили, что это кошевой атаманъ славнаго Войска Запорожскаго. Вы бы подумали, что передъ вами простой дѣдъ-пасѣчникъ, который только и знаетъ за пчелами ухаживать да въ садикѣ грушамъ да яблонямъ при- щепы дѣлать. Простая холщовая сорочка, такіе же штаны, ​черевики​ (башмаки) на босую ногу — вотъ и ​вѣсь​ домашній нарядъ Атамана. Чубъ его годы да походы сильно посеребрили, не пожалѣли ​они​ и черныхъ усовъ казацкихъ: вплели и туда ​серебряныя​ ниточки.


— Будетъ тебѣ уже съ пчелами своими возиться, — борщъ простынѣтъ! — кричитъ, бывало, ему жена.


— Сейчасъ, сейчасъ! — донесется изъ-за плетня его голосъ, но борщъ стынетъ, хозяйка сердится, а мужа нѣтъ, какъ нѣтъ. Нескоро выглянетъ изъ-за кустовъ бузины его голова. Придетъ, наконецъ, къ обѣду, жена и давай ему выговаривать, а онъ только добродушно улыбается въ усы, да борщъ похваливаетъ, — знаетъ, ​чѣмъ​ хозяйку задобрить. Послѣ обѣда атаманъ снова шелъ въ садъ, отдохнуть часокъ на ​свѣжей​ травкѣ.


Хата у ​Сирка​ была самая простая; но если бы вы заглянули на чистую половину, то увидѣли бы такіе ковры, какихъ не было, можетъ, и у важныхъ магнатовъ, увидѣли бы вы и кубки, ​серебряные​ да ​золотые​, и сабли въ драгоцѣнныхъ ножнахъ, и ружья съ золотой насѣчкой, и ​усѣянные​ самоцвѣтными камнями кинжалы. Оружіе атаманъ любилъ и зналъ ему цѣну, но деньги вѣчно раздавалъ и запасовъ не дѣлалъ.


Однажды, когда ​Сирко​ находился на хуторѣ, къ ​нему​ прискакалъ, сломя голову, казакъ изъ Сѣчи. Дѣло было на зарѣ. Атаманъ только что вылѣзъ изъ-подъ кожуха и шелъ къ ​криницѣ​ умыться студеной водой. Гонецъ остановилъ коня у воротъ и съ низкимъ наклономъ почтительно приблизился къ Атаману.


— Здорово, братику! Что скажешь? — обратился: ​Сирко​ къ казаку.


— Здоровы будьте, панъ атаманъ! — отвѣчалъ гонецъ. — Меня старшина прислалъ къ вашей милости. «Языка» (развѣдчика) поймали въ степи. Говорятъ, Орда по хозяйничала въ Украинѣ, пожгла ​села​, много людей забрала въ неволю и теперь спѣшитъ въ Крымъ.


— Разбуди моихъ хлопцевъ, братику, а то ​они​ что-то долго не вылѣзаютъ изъ-подъ своихъ кожуховъ, да вели имъ живо сѣдлать, — сказалъ своимъ ровнымъ, спокойнымъ голосомъ ​Сирко​ и скрылся въ хатѣ.


Не успѣла разгорѣться заря, какъ онъ снова появился среди двора. Но это уже былъ не добродушный «​дидусь​» съ пасѣки, на котораго жена покрикиваетъ, — это былъ тотъ Атаманъ, отъ котораго трепещетъ Орда и ​гордые​ ​крымскіе​ Ханы побаиваются. Теперь на ​немъ​ была алая черкеска, ​широчайшіе​ синіе шаровары съ позументомъ, шапка съ алымъ верхомъ, опушенная соболемъ, и ​желтые​ ​сафьяновые​ сапоги съ серебряными подковами. Онъ глядѣлъ, какъ орелъ, озирающій съ высоты безбрежное ​море​ степей.


Хлопецъ-​джура​ подвелъ осѣдланнаго коня. Въ эту минуту на порогѣ хаты появилась жена. Въ глазахъ ​ея​ свѣтилась печаль: она знала, что надолго разстается съ мужемъ, но хранила молчаніе, не ​смѣла​ выразить свою грусть. Роли перемѣнились: передъ ней стоялъ Кошевой Атаманъ славнаго войска Запорожскаго.


Другой хлопецъ, помоложе, почтительно подалъ саблю и пистолѣ- ты. Опоясавшись и осмотрѣвъ оружіе, атаманъ въ одинъ мигъ очутился въ сѣдлѣ. Конь началъ неистово грызть удила и бочкомъ, вздрагивая и поднимая уши, метнулся къ воротамъ. ​Сирко​ придержалъ его, осѣнилъ себя крестомъ и, не взглянувъ на домочадцевъ, толпившихся возлѣ хозяйки, вихремъ помчался впередъ.


Вѣсть о наѣздахъ татаръ на Украину съ быстротой молніи облетѣла ​всѣ​ ​курени​, и Сѣчь загудѣла, какъ пчелиный рой. ​Всѣ​ знали, что ​Сирко​ находится въ кратковременной отлучкѣ; но никто, конечно, не сомнѣвался, что онъ явится немедленно. ​Сирко​, подобно другимъ семейнымъ запорожцамъ, отлучался въ мирное время изъ Сѣчи отдохнуть послѣ боевыхъ трудовъ на своей пасѣкѣ въ кругу семьи. Женщины не имѣли права появляться въ Сѣчи, и большинство запорожцевъ были люди ​холостые​, ​безсемейные​.


​Сирко​ подъѣхалъ къ колокольнѣ. Его окружили ​войсковыя​ старшины и сейчасъ же ударили сборъ на ​раду​. Власть кошевого Атамана была безгранична въ походѣ, на войнѣ, а въ Сѣчи онъ долженъ былъ держать совѣтъ съ товариществомъ, прежде чѣмъ предпринять какое-нибудь рѣшеніе, могущее имѣть ​серьезныя​ послѣдствія.


Загудѣли котлы, и только призывный звукъ разнесся по Сѣчи, какъ изъ всѣхъ улицъ, закоулковъ и ​куреней​ показались запорожцы. Площадь наполнилась народомъ. ​Сирко​ выѣхалъ впередъ.


— ​Любезные​ товарищи мои, славное Войско низовое запорожское! Долженъ я къ вамъ ​рѣчь​ держать, — началъ ​Сирко​, обращаясь къ собравшимся, — ​вѣсти​ не​добрыя​. Мы полагали, что крымскій Ханъ сдержитъ свое слово и не дастъ своевольничать Ордѣ, а вышло иначе. Снова татарская орда саранчой налетѣла въ украинскую землю, произвела разореніе огнемъ и мечомъ и увела въ неволю многихъ единовѣрныхъ братьевъ и сестеръ нашихъ. Вы сами, ​любезные​ товарищи, знаете, какъ намъ быть и что намъ дѣлать. Кони наши давно отдохнули, а молодцы-запорожцы заскучать уже успѣли безъ работы… Теперь «языкъ» сказываетъ, что орда спѣшитъ въ обратный путь, и послѣдній отдыхъ имѣла у Черной могилы. Съ плѣнными и добычей ​они​ быстро идти не могутъ… Перерѣжемъ имъ дорогу у «Трехъ ​криницъ​» да и подождемъ ихъ тамъ. Какое ваше рѣшеніе будетъ, ​любезные​ товарищи, славнаго войска низоваго ​лыцари​?


— Въ походъ!.. На басурманъ! — загремѣла Сѣчь.


— Тогда не будемъ тратить ​золотого​ времени… Пусть молодцы сѣдлаютъ коней! ​Чѣмъ​ скорѣй мы поспѣемъ къ «Тремъ ​криницамъ​», ​тѣмъ​ лучше.


​Солнце​ не совершило еще и половины своего пути, а изъ Сѣчи уже выѣхалъ отрядъ подъ предводительствомъ ​Сирка​ и направился въ степь. Другой отрядъ долженъ былъ выйти вечеромъ, когда уменьшится дневной зной.


Жарко въ степи. ​Солнце​ палитъ немилосердно. Казаки предпочитали держать путь лучше по звѣздамъ, ​чѣмъ​ ѣхать днемъ, изнуряя и людей, и животныхъ. Но сегодня была слишкомъ важная причина, заставившая ихъ пуститься въ путь въ самый зной. Всякое промедленіе было бы на руку врагу. Пригрѣтая солнцемъ степь будто притаилась и чего-то ждетъ. Умолкли милліоны насѣкомыхъ, не слышно голосовъ птицъ, даже вѣтеръ сложилъ свои ​рѣзвыя​ крылья и высокая ковыль застыла въ раскаленномъ воздухѣ безъ движенія.


Послѣ полудня на западѣ показалось сѣрое облако; по мѣрѣ ​приближе​нія​ оно росло, темнѣло, то разрывалось на части, то вновь соединялось и клубилось, какъ дымъ. Высокая трава порой скрывала и коней, и всадниковъ. Только ​острыя​ пики сверкали на ​солнце​, да пестрѣли древки, ​выкрашенныя​ въ два цвѣта — красный съ чернымъ.


— Не благословитъ ли, панъ-атаманъ, молодцамъ привалъ сдѣлать? — спросилъ есаулъ. — Кони притомились, — добавилъ онъ, снимая шапку.


— Дойдемъ до той высокой могилы, тамъ и станемъ — отвѣтилъ ​Сирко​.


— Большая будетъ гроза! — говорили казаки.


— То-то и хорошо! — замѣтилъ атаманъ. — Жара спадетъ, а какъ ударитъ ливень да промочитъ землю, то и татарамъ трудно будетъ тащиться по степи.


Сѣрое облако превратилось скоро въ тучу, и не успѣли казаки при- близиться къ могилѣ, какъ небо потемнѣло, ​солнце​ скрылось, и степь заволновалась, какъ взбаламученное ​море​. Вѣтеръ крѣпнулъ, пригибая высокіе травы до самой земли. Вдругъ раздался такой громовой ударъ, будто сводъ небесный раскололся надвое и готовъ обрушиться на потемнѣвшую степь. Вздрогнули кони, испуганно прижали уши и ускорили бѣгъ. Удары слѣдовали другъ за другомъ. Закружилъ вѣтеръ съ неистовой силой и начался степной ливень. Дождь полилъ потоками, и сразу стало темно, будто на землю опустился вечеръ. Молніи бороздили небо и освѣщали, ​суровыя​ лица запорожцевъ. Казаки въ своихъ овечьихъ буркахъ спокойно пережидали грозу и только, по своему обыкновенію, перебрасывались шуточками.


Степная гроза — самая ужасная гроза. Она налетаетъ неожиданно, сопровождается ливнемъ, вихремъ и такими громовыми раскатами, что только очень ужъ храброму человѣку впору сохранить спокойствіе въ (томъ, хаосѣ разбушевавшихся стихій. Быстро налетаетъ гроза въ степи, быстро и проносится…


Татарскій отрядъ возвращался съ богатой добычей. Гнали гурты скота, табуны лошадей, вели цѣлую толпу плѣнныхъ. ​Измученные​ невольники, ​подгоняемые​ ременными бичами, еле передвигали ноги, но останавливаться не ​смѣли​. Отставшимъ грозила смерть. Только очень юныхъ плѣнниковъ и самыхъ цѣнныхъ невольницъ везли на арбахъ.


Гроза захватила татаръ на берегу оврага, прорытаго вешними водами. Составивъ арбы въ кружокъ, ​они​ тщетно пытались укрыться отъ ливня.


Господи, помилуй насъ, грѣшныхъ — шептали ​охваченные​ въ неволю ​русскіе​. Ихъ ​измученныя​, ​усталыя​ ноги, ​покрытыя​ ранами, невыносимо горѣли, и потоки холодной, воды не могли освѣжить ихъ.


— Мама, мама! — жалобно стонала дѣвочка, при вязанная къ сѣдлу лошади.


Мать слышала вопли, но не могла приблизиться къ ней, такъ какъ канатъ крѣпко прикрутилъ ​её​ къ арбѣ. Да и что могла сказать мать въ утѣшеніе своему несчастному ребенку!.. Ихъ ​горе​ и ихъ доля были одинаковы…


​Грозныя​ тучи понеслись къ морю, снова выглянуло ​солнце​, и степь засверкала, такъ какъ на каждомъ стебелькѣ, на каждой травинкѣ висѣли ​крупныя​ капли ​пролившагося​ дождя. Вспорхнули припугнутыя грозой птицы и ​пестрыя​ бабочки.


Таборъ медленно двинулся въ путь. Тяжело было передвигаться арбамъ по мокрой землѣ. ​Тяжелыя​ ​толстыя​ колеса уходили въ разрыхленную землю. Но на помощь воламъ и лошадямъ назначались тѣ же ​плѣнные​.


Свистъ бича заставлялъ ихъ забывать на время и боль и усталость.


— Слушай, землякъ! — обратился плѣнный къ своему сосѣду (ихъ соединялъ одинъ арканъ), — ты не изъ ​Червоной​?


— Изъ ​Червоной​.


— То-то я давно присматриваюсь и вижу, что лицо мнѣ знакомое, да вспомнить не могъ.


— А ты бывалъ въ ​Червоной​?


— Еще бы. Я отъ нашего пана возилъ письмо къ вашему.


— Эге, теперь и я вспомнилъ!.. Вотъ гдѣ довелось встрѣтиться намъ!


Изъ груди говорившаго вырвался тяжелый вздохъ.


— Проклинали мы свою долю подъ панскимъ кнутомъ, а каково-то будетъ въ татарскомъ ярмѣ? — отозвался первый.


— Мой ​батько​ побывалъ въ Крыму и не разъ разсказывалъ намъ, что тамъ съ плѣнниками дѣлаютъ. Не приведи, Боже!


— А ему удалось убѣжать изъ неволи?


— Запорожцы вызволили.


— Кто-то насъ освободитъ?!.


— Вѣрно, смерть…


— И я такъ думаю. Да пусть бы меня уже взяли, а то и ​жинка​ моя здѣсь, и старшенькая дочка…


— А мои, ты думаешь, дома остались? Тоже вѣдь съ нами идутъ… Налетѣла ​татарва​, какъ туча, — не успѣли мы и спрятаться…


— У насъ тоже такъ… Прибѣжали дѣти съ огорода, кричатъ про какихъ-то людей конныхъ, а мы и разобрать ничего не можемъ… А тутъ и сами ​эти​ люди уже на улицѣ… Куда тутъ бѣжать. Бабы отъ страху въ слезы, дѣти кричатъ, а ​татарва​ уже по хатамъ шаритъ. Обшарили, забрали всѣхъ, стариковъ перебили, тогда огнемъ давай выкуривать тѣхъ, кто спрятался. Къ утру отъ деревни только ​обгорѣлыя​ головни остались да груды пепла.


— Прежде хоть запорожцевъ боялись, а теперь, сказываютъ, ихъ ханъ чуть не побратался съ низовымъ войскомъ.


— Быть того не можетъ!


— Вѣрно тебѣ говорю… ​Они​ вмѣстѣ задумали какой-то походъ.


— А кто въ войскѣ теперь кошевымъ?


— ​Сирко​, сказывали люди.


— Ну, такъ развѣ ​Сирко​ такой человѣкъ?.. Что ты, землякъ!

При имени ​Сирка​ ѣхавшій вблизи татаринъ насторожился, подскакалъ и замахалъ нагайкой, выкрикивая что-то на своемъ гортанномъ языкѣ.


— Ишь, даже слышать не могутъ имени Кошевого! — шепнулъ невольникъ сосѣду.


Таборъ продвигался по ​размоинамъ​ медленно. Скрипъ арбъ заставлялъ скрываться ​стрепетовъ​ и дрофъ. ​Степные​ коршуны стервятники вились надъ печальнымъ шествіемъ, ​чуя​ добычу. ​Они​ знали, что всякій, не вынесшій перегона плѣнникъ, будетъ брошенъ имъ на съѣденіе, если добычу не успѣютъ перехватить волки, находящіеся тутъ же неподалеку. Вотъ одинъ изъ плѣнныхъ началъ къ вечеру отставать; онъ поминутно спотыкался, падалъ на колѣни; но арканъ заставлялъ его снова подниматься. Наконецъ, послѣдніе силы надорвались, и несчастный легъ пластомъ. Два татарина подскочили къ ​нему​, думая заставить его подняться ударами нагаекъ, но и это средство оказалось безсильнымъ: изъ его груди не вырвалось стона. Тогда обрѣзали петлю аркана, и невольникъ остался одинъ въ вольной, необозримой степи. Приближающаяся смерть разбила его оковы. Коршуны, описывая ​плавные​ круги, начали опускаться ​всё​ ниже и ниже, а скрипъ арбъ замиралъ въ отдаленіи.


На третьи сутки, при заходѣ солнца, запорожскій отрядъ подошелъ къ «Тремъ ​криницамъ​». Въ этомъ мѣстѣ дѣйствительно, виднѣлись остатки трехъ колодцевъ; но воды въ нихъ не было, и ​они​ наполнялись только послѣ степныхъ ливней дождевой водой. Кѣмъ и когда ​они​ выкопаны, про то знали ​буйные​ вѣтры да ​ясныя​ звѣзды. Но само это мѣсто служило какъ бы маякомъ для путника. По ​всѣмъ​ примѣтамъ, татары здѣсь еще не проходили. Выславъ казаковъ на развѣдку, ​Сирко​ расположился бивакомъ. Было приказано огня не зажигать, не пѣть пѣсенъ и быть наготовѣ.

Солнце​ скрылось, начали надвигаться сумерки, и началась ночь. Въ темномъ, небѣ засвѣтились миріады яркихъ звѣздъ. Запорожцы спѣшились и отдыхали послѣ ускореннаго перехода. ​Сирко​ всё время торопился, чтобы не дать татарамъ возможности уйти въ свои степи. Среди ночи прискакалъ развѣдчикъ и объявилъ, что онъ слышалъ ночью скрипъ татарскихъ колесъ.


— Ну, пускай подходятъ! — сказалъ атаманъ, — у насъ ​есть​ ​чѣмъ​ угостить дорогихъ гостей… Только смотрите, молодцы, чтобы ихнихъ развѣдчиковъ сейчасъ брать на арканъ. Э, да уже какъ скрипятъ ихъ не​мазаныя​ колеса!.. ​Они​ подойдутъ на разсвѣтѣ. Подпустимъ ихъ какъ можно ближе и тогда сразу ударимъ «журавлемъ».


Журавли летятъ треугольникомъ, — вотъ и запорожцы любили бросаться на врага, построившись правильнымъ треугольникомъ.


Передъ самымъ разсвѣтомъ казаки поймали двухъ развѣдчиковъ. Сейчасъ же учинили допросъ имъ передъ лицомъ ​самого​ атамана. Когда взглянули татары на ​Сирка​, дрожь пробѣжала у нихъ по тѣлу.


«Погибли наши: самъ шайтанъ здѣсь» — подумали ​они​ и стали готовиться къ смерти.


​Сирко​ узналъ, что татаръ втрое больше, ​чѣмъ​ казаковъ, но это не его не испугало. Онъ зналъ непріятеля, зналъ и своихъ молодцовъ. Второй запорожскій отрядъ что-то замедлилъ, но это не важно, главное — не терять времени и ошеломить врага. Связанныхъ татаръ рядышкомъ положили на траву и приставили къ нимъ часового, а чтобы не вздумали крикомъ предупредить своихъ о засадѣ, имъ плотно обвязали рты поясами.


— Теперь нужно спѣшиться, — сказалъ Атаманъ, — и быть наготовѣ. По первому знаку — на коней и стараться сразу смять передніе ряды.


Вотъ небо подернулось свѣтлыми полосами, и звѣзды на востокѣ стали гаснуть одна за другой.


Приближалась рѣшительная минута. Сквозь траву можно было разглядѣть рядъ длинныхъ пикъ и ​конскіе​ хвосты, ​прикрѣпленные​ къ древкамъ. Скрипъ колесъ раздавался совсѣмъ уже близко. Надъ лощиной, въ которой стояли казаки, курился легкій предутренній туманъ, и татары не могли увидѣть засаду, притаившуюся въ высокой травѣ.


— На коней! — произнесъ негромкимъ, спокойнымъ голосомъ кошѣ- вой; но команда его была услышана всѣми, и въ синеватомъ сумракѣ ​пробуждающагося​ утра передъ изумленными, испуганными лицами татаръ, мечтавшихъ объ отдыхѣ послѣ ночного перехода, вдругъ выросъ цѣлый лѣсъ пикъ, показались ​суровыя​ лица запорожцевъ, заблестѣли сабли.


Татарамъ казалось, что это какой-то страшный сонъ… Вотъ казаки въ одно мгновеніе развернулись въ степи, вытянулись треугольникомъ и съ грозными боевыми кликами понеслись въ атаку.


— Шайтанъ! Шайтанъ здѣсь! — повторяли въ ужасѣ татары.


— Богъ за насъ! ​Сирко​ съ нами! — шептали ​обрадованные​ невольники, передавая другъ другу эту радостную вѣсть.


Хотя переднимъ рядамъ и плохо пришлось, — казаки смяли ихъ въ одну минуту, но татары скоро увидѣли, что численный перевѣсъ на ихъ сторонѣ, и оправились отъ перваго испуга. Завязалась битва, упорная, кровопролитная съ перемѣннымъ счастьемъ. Но если казакамъ и трудно было порой выдерживать напоръ многочисленной конницы, то стоило въ этомъ мѣстѣ появиться ​Сирку​, — и татары бѣжали. ​Они​ чувствовали какой-то суевѣрный страхъ, передъ этимъ человѣкомъ. Взойдя надъ степью, ​солнце​ освѣтило ​поле​ битвы, и сражающіеся увидѣли на дальнемъ курганѣ запорожскій разъѣздъ.


— Наши идутъ! Наши поспѣли! — весело перекликались казаки, Не укрылось это и отъ зоркихъ татарскихъ глазъ. Татары бросились вразсыпную, оставивъ на ​поле​ битвы всю свою добычу, не успѣвъ даже захватить раненыхъ, а ужъ это съ ними рѣдко случалось.


Казаки долго преслѣдовали бѣглецовъ; но нестерпимый зной заставилъ ихъ остановиться. Начали дѣлить добычу. ​Освобожденные​ невольники боялись вѣрить своему счастью. Матери со слезами прижимали къ груди дѣтей своихъ. 


​Взрослые​ мужчины плакали отъ радости, какъ ​малые​ ребята, и благословляли своихъ избавителей. Радостное волненіе, охватившее освобожденныхъ, не могло не сообщиться и суровымъ запорожцамъ. ​Они​ старательно отворачивались, чтобы кто-нибудь не подумалъ, будто и на ихъ глазахъ могутъ набѣгать порой не​прошеныя​ ​свѣтлыя​ слезы.


— Ишь, проклятый вѣтеръ, прямо въ очи! — проворчалъ старый есаулъ и отвернулся въ сторону, чтобъ не видѣть, какъ мать прижимаетъ къ груди сынишку, котораго она считала погибшимъ.


Теперь нужно было накормить голодныхъ. Разломали двѣ старыхъ арбы и зажгли костеръ. Въ большихъ желѣзныхъ казанахъ варилась каша, и синій дымокъ потянулся надъ лощиной.


На долю Атамана пришлось немало добычи. ​Сирко​ посмотрѣлъ на ограбленныхъ, обездоленныхъ земляковъ и сказалъ:


— У этихъ бѣднягъ ничего нѣтъ, ихъ судьба всего лишила, — такъ не станемъ же и мы снимать съ нихъ послѣднюю рубашку! Раздайте, товарищи, имъ мою часть.


Большинство запорожцевъ послѣдовало его примѣру, но нашлись и такіе, ​которые​ не хотѣли уступать своей доли. Въ то время, когда ​Сирко​ разговаривалъ со старшиной, къ ​нему​ подбѣжала татарка и упала передъ нимъ на колѣни.


— Что тебѣ? — спросилъ удивленный атаманъ.


— О, добрый воинъ! Смилуйся надъ бѣдной женщиной… У меня маленькіе дѣтки. Была у насъ корова, она ихъ кормила, но твои воины сейчасъ взяли у меня корову… Я одна, я слабая… Мужа моего убили… ​Чѣмъ​ я ихъ буду кормить?.. ​Онѣ​ умрутъ отъ голода… Вы тамъ воюете, а какое дѣло намъ, матерямъ, до вашей войны?! Малютки вѣдь попросятъ ​ѣсть​… Обязательно, попросятъ… Можетъ, и у тебя ​есть​ дѣти… Я слышала, что ты не обижаешь бѣдныхъ и беззащитныхъ… Смилуйся!.. Аллахъ тебя благословитъ… — Она говорила​ взволнованно, отрывисто, задыхаясь отъ ​слезъ​.


— Дать этой женщинѣ двѣ коровы, арбу, пару воловъ и проводника до ​ея​ родины, — приказалъ атаманъ и, обратившись къ татаркѣ, продолжалъ: —ты хорошо сдѣлала, что пришла прямо ко мнѣ…


— О, я такъ боялась!.. Но дѣтки…


— Меня не надо бояться… Я не страшенъ для слабыхъ… Ты великую правду сказала, что матерямъ нѣтъ дѣла до войны… Я воюю съ воинами, а сильный всегда долженъ быть другомъ слабому… Когда твои дѣти вырастутъ, скажи имъ, чтобы ​они​ не нападали на беззащитныхъ и не поднимали руки противъ запорожцевъ… На ​свѣтѣ​ ​всѣмъ​ довольно мѣста…


Татарка, вытирая слезы, цѣловала край его одежды и клялась, что ​ея​ дѣти вмѣстѣ съ ней будутъ молиться за великаго добраго воина. 

Прим.: Совершенно геніальный дореволюціонный сборникъ разсказовъ о сѣчевикахъ-казакахъ.

Комментарии