ВЫ ЗНАЕТЕ КТО НА ЭТОМ ФОТО С АДМИРАЛОМ?

Это – Анна Васильевна Тимирёва (1893 – 1975), гражданская жена Александра Васильевича Колчака, более тридцати лет проведшая в Лагерях и на высылках за... свою любовь к Адмиралу.
Да, любовь человеческая может быть чистой и спокойной, страстной и жестокой в отношении близких людей, разной... Но она только тогда Любовь, когда за неё платишь по самому высокому счёту, порою – ломая жизни и судьбы.
____________________
«Время было другое, и отношения между людьми были другими – всё это теперь может показаться странным и даже невероятным, но так оно и было…», – строчка из воспоминаний этой удивительной женщины говорит о многом.
Уже на закате дней, после почти сорока лет Лагерных сроков и жизни на высылке, Анна Васильевна вспоминала о днях своего счастья:

«Я была молодая и веселая тогда, знакомых было много, были люди, которые за мной ухаживали, и поведение Александра Васильевича не давало мне повода думать, что отношение его ко мне более глубоко, чем у других… Но где бы мы ни встречались, всегда выходило так, что мы были рядом, не могли наговориться, и всегда он говорил: «Не надо, знаете ли, расходиться – кто знает, будет ли ещё когда–нибудь так хорошо, как сегодня». Все уже устали, а нам – и ему и мне – всё было мало, нас несло, как на гребне волны. Так хорошо, что ничего другого и не надо было».

«Я видела Александра Васильевича редко, всегда на людях, я была дружна с его женой. Мне никогда не приходило в голову, что наши отношения могут измениться. И он уезжал надолго, было очень вероятно, что никогда мы больше не встретимся. Но весь последний год он был мне радостью, праздником. Я думаю, если бы меня разбудить ночью и спросить, чего я хочу – я бы сразу ответила: видеть его».

Сложность отношений Колчака и Тимирёвой усугублялась тем, что она замужем, и он женат, у обоих – дети, да и спутники жизни – люди далеко не заурядные. О Софье Фёдоровне Колчак в воспоминаниях А.В.Тимирёвой говорится предельно тепло и корректно:

«Это была высокая, стройная женщина, лет тридцати восьми, наверное. Она очень отличалась от других жён морских офицеров, была более интеллектуальна, что ли. Мне она сразу понравилась…» В словах этих скрыто немалое благородство. Волей судьбы ставшая соперницей жены Адмирала – и успешной соперницей! – Анна Васильевна, размышляя о прошлом, нисколько не принижает её, даже наоборот…

«Как–то раз мы с Софьей Фёдоровной поехали кататься по заливу. День был как будто теплый, но всё–таки я замёрзла, и Софья Фёдоровна сняла с себя великолепную чёрно–бурую лису, надела мне на плечи и сказала: «Это портрет Александра Васильевича». Я говорю: «Я не знала, что он такой тёплый и мягкий». Она посмотрела на меня с пренебрежением: «Многого Вы ещё не знаете, прелестное молодое существо». И правда, ничего я не знала, никогда не думала, чем станет для меня этот человек. И до сих пор, когда её давно уже нет в живых, мне всё кажется, что, если бы довелось нам встретиться, мы не были бы врагами. Что бы то ни было, я рада тому, что на её долю не выпало всего того, что пришлось пережить мне, так всё–таки лучше».

Тогда, в 1916 году, в разгар Мировой войны, Анна Васильевна и представить не могла, что ей придется пережить! Впереди – государственный переворот, гибель друзей, бегство во Владивосток и разрыв с мужем, новая встреча с Колчаком, его взлёт на вершину власти, предательство и убийство, потом – тюрьмы, высылки, расстрел юноши–сына и вновь – Лагеря, Лагеря… Но везде и всегда в сердце её – образ Адмирала.

«Однажды я сказала ему: «Я знаю, что за всё надо платить – и за то, что мы вместе, – но пусть это будет бедность, болезнь, что угодно, только не утрата той полной нашей душевной близости, я на всё согласна». Что ж, платить пришлось страшной ценой, но никогда я не жалела о том, за что пришла эта расплата».

«Александр Васильевич приходил измученный, совсем перестал спать, нервничал, а я всё не могла решиться порвать со своей прошлой жизнью. Мы сидели поодаль и разговаривали. Я протянула руку и коснулась его лица – и в то же мгновение он заснул. А я сидела, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить его. Рука у меня затекла, а я всё смотрела на дорогое и измученное лицо спящего. И тут я поняла, что никогда не уеду от него, что, кроме этого человека, нет у меня ничего и мое место – с ним».

«То, что происходило тогда, что затрагивало нашу жизнь, ломало её в корне, и в чем Александр Васильевич принимал участие в силу обстоятельств и своей убеждённости, не втягивало меня в активное участие в происходящем. Независимо от того, какое положение занимал Александр Васильевич, для меня он был человеком смелым, самоотвер- женным, правдивым до конца, любящим и любимым. За всё время, что я знала его – пять лет, – я не слыхала от него ни одного слова неправды, он просто не мог ни в чём мне солгать. Всё, что пытаются писать о нём – на основании документов, – ни в какой мере не отражает его как человека больших страстей, глубоких чувств и совершенно своеобразно го склада ума».

И сейчас еще можно слышать от людей, воспитанных на клише Советской идеологии, что Колчак вешал, порол и расстреливал тысячи ни в чём не повинных граждан. Не хочу все это комментировать. Скажу лишь одно. Сколько сочиняется анекдотов про Чапаева, про Ленина с Крупской? Не сосчитать! А про Колчака вы слышали анекдоты? Нет… Вот в том то и дело! Ну, а стихи про А.В. Колчака есть, хорошие стихи. И песни тоже есть, хорошие песни...
«Как трудно писать то, о чём молчишь всю жизнь, - с кем я могу говорить об Александре Васильевиче? Все меньше людей, знавших его, для которых он был живым человеком, а не абстракцией, лишенной каких бы то ни было человеческих чувств. Но в моем ужасном одиночестве нет уже таких людей, какие любили его, верили ему, испытывали обаяние его личности, и всё, что я пишу, сухо, протокольно и ни в какой мере не отражает тот высокий душевный строй, свойственный ему. Он предъявлял к себе высокие требования и других не унижал снисходите- льностью к человеческим слабостям. Он не разменивался сам, и с ним нельзя было размениваться на мелочи – это ли не уважение к человеку? И мне он был учителем жизни, и основные его положения: «ничто не дается даром, за всё надо платить – и не уклоняться от уплаты» и «если что–нибудь страшно, надо идти ему навстречу – тогда не так страшно» – были мне поддержкой в трудные часы дни, годы».

«Что из того, что полвека прошло, – никогда я не смогу примириться с тем, что произошло… И ему и мне трудно было – чёрной тучей стояло это ужасное время, иначе он его не называл. Но это была настоящая жизнь, ничем не заменимая, ничем не заменённая. Разве я не понимаю, что, даже если бы мы вырвались из Сибири, он не пережил бы всего этого: не такой это был человек, чтобы писать мемуары где–то в эмиграции в то время, как люди, шедшие за ним, гибли за это и поэтому"...

"Последняя записка, полученная мною от него в тюрьме, когда Армия Каппеля, тоже погибшего в походе, подступала к Иркутску: «Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось – только бы нам не расстава ться». И я слышала, как его уводят, и видела в волчок его серую папаху среди черных людей, которые его уводили. И все. И луна в окне, и черная решетка на полу от луны в эту февральскую лютую ночь. И мертвый сон, сваливший меня в тот час, когда он прощался с жизнью, когда душа его скорбела смертельно. Вот так, наверное, спали в Гефсиманском саду ученики…»

Рано или поздно, правда и справедливость всегда торжествуют. И Любовь в её высшем смысле нельзя ни расстрелять, ни заморить в лагерном бараке. Уже установлен памятник адмиралу в Иркутске. В Сибири, в Москве и в Крыму идут спектакли о Колчаке. Снимаются фильмы. Недавно в Ледовитом океане вновь появился остров Колчака, ему вернули старое название.

"Настанет день, когда дети наши, мысленно созерцая позор и ужас наших дней, многое простят России за то, что все же не один Каин владычествовал во мраке этих дней, что и Авель был среди сынов её. Настанет время, когда золотыми письменами, на вечную славу и память, будет начертано Его имя в летописи Русской Земли". И.А.Бунин об Адмирале Колчаке, газета "Общее дело", Париж, 7 февраля 1921 года.

 


 

Комментарии