ГИБЕЛЬ РОТМИСТРА ДОНДАРЧУКА Штабс-кап. Иван Бабкин

Два часа на отдых. Подтянули пушки, выбрали позиции. Обоз оставили в Завьялове. Ротмистр Дондарчук за главного. В обозе — раненые, лазарет, полевые кухни, припасы, ремонтные части для наших пушек, немудреный скарб офицеров, в общем, все батальонное хозяйство.
Мост взорвать мы красным не позволили. Охотники Вики Крестовского через речонку перескочили, с тылу напали, красный пост передушили. Тут и мы ударили по станции. Кинулись уже всей силой, что в трех ротах. Большевики встретили нас ружейным огнем да бомбометами. Подо мной осколком моего Громушку ранило. Из шеи огромный кусок мяса вырвало. Упал Громушка на бок, я едва успел ногу из стремени выдернуть. Ах, так мне жалко стало моего боевого товарища!

На самой станции опять дошло до рукопашной. Никак не хотели большевики убираться подобру-поздорову. Пришлось штыками пробиваться. Да ручные бомбы пригодились. Да из трофейного парабеллума пострелял: двое набегали на меня. Оба там и остались, дурни! Как же можно бежать на офицера? Офицер, может, в неважном настроении. Тем более, что верный друг его, каурый жеребчик Громушка, ранен.
В общем, станцию мы взяли. Охранение выставили. Своих убитых подобрали, схоронили. Санитары раненых стали перевязывать. Вдруг со стороны моста далекий паровозный гудок.

— За нами никак?
— Да нет. Рано... В штабе еще не знают, что мы Завьялово взяли.
— Неужто Красные?
Паровозный крик повторился. И по тяжелому грохоту рельс мы сразу догадались: смерть наша идет!
Из-за пригорка выползло длинное бронированное чудовище. Красный бронепоезд. Попытался он было к станции поближе подойти. Да не тут-то было. Ухнул взрыв. Разметало мосточек, расшвыряло шпалы на пятьдесят саженей вокруг, вырвало длинные стальные рельсы и загнуло их к небу. Это охотники Вики сработали — подорвали большевицкий заряд.
Бронепоезд тут же ответил из своих шестидюймовых пушек. Как жахнет по станции, так и разнесло дощатую платформу, на которой когда-то торговки пирожками да варениками снабжали проезжающих. Как жахнет еще раз, так и станционное строение все в руинах.
Капитан Соловьев свои две пушки выкатил.
— Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела!
Это у него такая приговорка была.
— Первое орудие, бронебойным, два патрона. Огонь! Второе орудие...

Наши артиллеристы как заводной часовой механизм. Со стороны любо-дорого посмотреть. Заряжают, наводят, номера замирают в ожидании. Потом выстрел. Второй. И все повторяется.
Бронепоезд в свою очередь изрыгивает пламя и смерть. Летят в нашу сторону фугасные бомбы. Как шарахнет — другая постройка в щепки. Крики раненых, ржание лошадей — зацепило, видать.
— Прицел тот же! — кричит Соловьев. — Бронебойным. По два патрона. Огонь!
В бронепоезде тоже не дурни попались. Уже дал задний ход. Наши разрывы — там, где он только что был. Одним снарядом вроде бы задело бронеплощадку. Но на то она и бронированная. Огонь, удар, дым, радостные крики батарейцев. А в следующую минуту хлещут ответные снаряды по нам. Земля взметывается, доски, какие-то бочки, тележные колеса, лошадиные трупы по небу летят. И пошла писать ивановская.

Подполковник Волховской вдруг подходит ко мне.
— Иван Аристархович, а обоз-то наш...
У меня сердце так и оборвалось. Правда что! Обоз-то батальонный на той стороне. В пылу драки полезли на станцию, совсем забыли про обозных.
— Послать драгун, чтобы вывели по реке ниже?
Василий Сергеевич поднял подбородок. Рукой указал.
— Поздно.
Я посмотрел в ту же сторону. А там — тьма-тьмущая. Идут краснюки, серые колонны. Красные знамена там и тут. Валят вдоль железной дороги. Справа — на Завьялово, слева — на нас.
— Во-он их эшелон, — показывает Василий Сергеевич. — Они под прикрытием бронепоезда сгрузились.

Ах, ты ж, болваны мы болваны! Увлеклись боем — получите по загривку.
Дуэль между нашей батареей и бронепоездом только разгорелась. Соловьев, наконец, попадает в среднюю площадку. Бронепоезд дымится. Его пушки замолкают. Но и у нас потери. Одну пушку фугасом перевернуло. Расчет, точно игрушечных солдатиков, разметало. Двое или трое номеров выбито. Туда бегут санитары.
Вторая наша пушка еще огрызается. Но я вижу развитие боя: уже капитан Соловьев кричит и машет коноводам и ездовым. Уже стараются вытянуть подбитое орудие. Уже подводят лошадей, чтобы взять на передки обе пушки.

— Последние три снаряда, господин подполковник! — сообщает Соловьев по телефону.
— Бей по бронепоезду, Володя!
Предпоследним, вторым снарядом головную башню сорвало. Там начался пожар. Фигурки поездной команды прыгают с брони на землю. Но нам-то от этого не легче. Пехотные колонны приближаются, передняя разворачивается в атакующие цепи.
— Не меньше полка полного состава! — говорит капитан Шишков.
Глаз у Шишкова наметан. Ему только глянуть — тут же точно знает, какая сила прет на нас. Тысяча двести красных армейцев против ста пятидесяти измученных переходами и боями добровольцев... Двенадцать сотен, по самому малому подсчету! Это по восемь-десять на каждого из нас.

А на той стороне у Дондарчука - уже резня. Треск пулеметов. Разрывы гранат. Клубы дыма. Добивают наш обоз с ранеными.
— Господа, занять оборонительные позиции, — отдает приказ наш подполковник.
Лицо подполковника Волховского застыло. В такие моменты что-то чуждое, от древних варягов, от ливонских рыцарей, от лесных нападчиков проступает в чертах его. Глаза начинают светиться недобрым белым блеклым огнем. Губы сжимаются. Кожа на скулах натягивается. Щетка усов топорщится.
— Вторая рота — у пакгаузов. Первая рота — в середине. Связистам не сходить с телеграфа. Требовать поддержки! Третья рота... — подполковник окидывает взглядом позиции, — Иван Аристархович, отведи роту вдоль домов. Будешь прикрывать с флангов. Драгуны с тобой, укройтесь до поры до времени...

Вика Крестовский с корнетом Юрьевским подлетели:
— Господин подполковник, дозвольте... обоз... успеем...
Василий Сергеевич зорко взглядывает.
За речонкой полыхает. Стрельба вовсю. Отбивается обоз никак. У нас охотников три десятка да драгунов осталось столько же. Общим счетом, шестьдесят сабель. А красных — не меньше двух батальонов да еще артиллерия работает.
— Отобьем хоть часть обоза, — старается перекричать разрывы Крестовский.
— Наша пехота без прикрытия, у пушкарей снарядов раз-два и обчелся.
— Добудем снаряды! Вернемся тотчас...
Решение подполковник принимает быстро.
— Хорошо. Но если увидите, что невозможно спасти, не рискуйте!

Две роты пехоты, всего семьдесят два человека, уже вступили в бой. Пулеметы такают. Ружейный огонь все гуще, все чаще. Красных нужно остановить.
Я свою третью роту, двадцать семь офицеров и юнкеров, отвожу в станционные проулочки. Сам вбегаю в чей-то брошенный флигелек. Мне под ноги бросается собачонка. Я отбрасываю ее сапогом. Она визжит, обиженная, испуганная. Я быстро поднимаюсь на второй этаж, оттуда — на чердак.
С чердака картина боя как на ладони. Красные остановлены нашим огнем. Залегли. Подтягивают артиллерию. Бронепоезд подает признаки жизни. Неожиданно переносит огонь двух задних орудий на Завьялово. Я всматриваюсь. Так и есть: там летят охотники с драгунами. А по ним пальба из всего, что может стрелять.

Метнулась наша кавалерия влево, потом вправо. Потом разделилась на две стаи. И в уход! Нет, не добрались они до обозных. Бронепоезд красных бьет по ним шрапнелью. Бурые облачка зависли над всадниками. Стрекочут пулеметы.
Отошел Вика. Не все могут даже такие удальцы, как его охотники.
Видимо, красные своим передали по телефону, что наша контр-атака захлебнулась. Потому что опять поднялись Красные цепи. Пошли на станцию. И со стороны Завьялова на нашу сторону железной дороги стали переходить их отдельные роты.
Капитан Шишков с Василием Сергеевичем встречают их ЗАЛПОВЫМ огнем. Когда нет пушек и замолкают пустые пулеметы, это ПОСЛЕДНЕЕ, что остается. Психологически залповый огонь действует хорошо. Сорок винтовок остановят массу до батальона. Но это если патронов в волю. А у нас...
Вдруг вижу, что дело в Завьялове далеко не кончено. Оттуда опять доносится жаркая стрельба. Строчит пулемет. И Красные роты, уже вроде бы пройдя село, разворачиваются назад.

Тут снова вылетают всадники. Это Вика Крестовский с корнетом Юрьевским собрали своих башибузуков и кинулись снова в атаку. Может, получится на этот раз? Однако бронепоезд красных не дремлет. Опять начинает бить из всех своих пушек. Я в свой Цейсс вижу, как удачным выстрелом накрывает нескольких наших. Через минуту-другую только лошади без седоков мечутся по лугу от речки до кустов.
Это проигранный бой. Я это чувствую. Мы безоружны. По пять-шесть патронов на винтовку — это только бежать и бежать. А мы вместо этого втянулись в драку.
Внизу, с улочки врывается всадник. Это подпоручик Гребенщиков, ординарец Василия Сергеевича.
— Господин штабс-капитан! Получена телеграмма. С узловой станции к нам на подмогу идет бронепоезд. Просят продержаться сорок минут.
Я скатываюсь вниз.
— Господа! Наш черед!

Наше вступление было для красных неожиданностью. Вдруг откуда-то справа выбегают Белые и начинают лупить по их флангу. Большевики замешкались. Стали заворачивать цепи влево. А я с чердака все рассмотрел, как следует. Мы из вишенных садов ведем ружейный огонь. Главное, что не видно, сколько нас. Может, полсотни, а может и все двести.
Иногда мы приостанавливаем перестрелку. Тогда слышно, как со стороны Завьялова все еще трещат очереди. Не частые, но упорные. Словно кто-то дает нам знать: господа, мы живы, мы бьем эту Красную нечисть!
Красные попятились под прикрытие бронепоезда. Потом вылетела их кавалерия. Рассыпались лавой. Идут ровно, мощно, по тем же выпасам, по лугу. Надвигаются на нас тучей несметной. Одновременно с их бронепоезда садят и садят по станции. То фугасами, то картечью.

Но наш Офицерский батальон знает, как лаву останавливать. Этому мы выучились еще в степях на Кубани. Как на учениях, выходят офицеры на ровную площадку, выстраиваются в каре. В это время наши батарейцы выпускают последний фугасный снаряд. Он рвется прямо около переднего паровоза. И бронепоезд начинает отползать. Теперь у них прицелы сбиты. А мы ждем Красных конников.
— Прямой наводкой! По кавалерии слева! На картечь! — командует Соловьев.
Прислуга работает как часы. Орудие поворачивают. Прицел больше роли не играет. Чем ниже разрыв шрапнели, тем сильнее потери.
— Огонь!
Выстрел пушки повторился эхом. Это ротные и взводные отдают приказ:
— Пли!

Все восемьдесят винтовок враз ахнули. Красная лава словно наткнулась на стену. Вздыбились кони, перевернулась тачанка. Падают люди. Кони топчут своих же, раненых и убитых.
Поручик Гроссе ближний ко мне. Он стреляет в позиции “с колена”, как и двадцать других офицеров и юнкеров дальше, за ним. Позади его крупный подпоручик Яблонский. Он стоит, широко расставив ноги. Винтовка в его больших руках, будто игрушечная. Он легко передергивает затвор.
— По кавалерии... Пли!
Второй залп.
И тут же Соловьев:
— Два патрона! Огонь!

Конница глотает свинец. Падают лошади. Они ржут и плачут. Кричат люди. Что кричат, никому не понятно. Те, кто еще в седлах, бьют по нашему каре из карабинов. Другие пытаются вскарабкаться на лошадей, цепляются за седельную луку...
— По кавалерии... Пли!
Третий залп.
Выдержка, железная воля, ГОТОВНОСТЬ ПРИНЯТЬ СМЕРТЬ — вот из чего складывается победа в этом бою. Когда жуткая визжащая лава, с обнаженными клинками, с пиками и карабинами рвется вперед. Когда от визга и улюлюкания стынет кровь. Только выдержка и безпредельная вера!..
Позади раздается гудок. Это наш бронепоезд. Если его можно так назвать. Впереди паровоз с подвешенными броневыми листами. Несколько платформ, заваленные старыми шпалами и мешками с песком. На них пулеметы и две или три трехдюймовые пушки.

Мы такой род вооружений называем “мешочники”.
— По кавалерии...
Мы бьем теперь уже без команды. Расстреливая последние один-два патрона. Потому что видим, как с “мешочника” стрекочут пулеметы, как беспрерывно выпускает снаряды то одна пушка, то другая, то третья. Мы смеемся.
— Браво! Дай-ка им, мешочник!
Пушки на платформах словно соревнуются, кто больше выпустит снарядов. Красные бегут. Их бронепоезд еще делает один выстрел. Но снаряд разрывается на пространстве между нами и их отброшенной кавалерией.
Солдаты с “мешочника” сбрасывают нам патронные ящики. Тут и ленты для наших двух “Льюисов” и двух “Максимов”, тут и патроны для винтовок.

Мы идем вперед. Слева, за рекой, опять вылетает конница. Но это — снова башибузуки Крестовского. Мы видим его самого, на белом жеребце, с саблей.
Я бегу рядом с платформой “мешочника”. Артиллерийский штабс-капитан высовывается поверх мешков.
— Подойдите как можно ближе к реке! — кричу я. — Мост взорван. За рекой наш обоз... Конница — наша разведка, пытается их отбить...
Он всматривается вперед. Потом кивает. Он все понял.
Трехдюймовки “мешочника” не умолкают ни на миг. Бьют и бьют. Грохот стоит жуткий. На той стороне разрывы стеной.
...Одного унтера из обоза мы вылавливаем на излучине реки, чуть ниже мосточка. Он до последнего цеплялся за деревянную калитку. Бинты в реке размотались и тянулись белыми волосами. Кровь из ран вымыта водой. Глаза его безсмыслены. Он даже не сразу понимает, что это мы, что он снова в батальоне.

Кто-то дает ему водки. Точнее, вливает в полусомкнутые губы. Унтер делает глоток. Он еще не понимает, что за теплая, горькая влага втекает в него. Потом он глотает водку. Вздрагивает.
Спустя два часа, он досказывает то, что увидели наши охотники, когда ворвались в Завьялово. Рассказывает, как ротмистр Дондурчук собрал всех, кто может держать оружие в руках. Раненые, калечные, безногий юнкер и тот взял винтовку: а я из положения “лежа”, господа! И стали отбиваться. Как накрыли их Красные залпом пушек и бомбометов. Потом пошли добивать...
— А его высокоблагородие сам за пулемет. Раз — и скосил первую шеренгу. Вы отсюда по ним. Мы — оттуда. Они нас бонбами. Всех раненых в месиво. Чисто в месиво... А его высокоблагородь пулемет перетянет в другое место — да опять по ним. Они, значитца, обратно идут. А он им кричит: “водочки покушать, прошу”, значитца, “водочки покушать!..”

Останки Дондурчука мы собрали по частям. Он был исколот штыками. Потом изрублен саблями. Рядом искореженный валялся “Льюис”.
Из обозных спаслось только человек пять-шесть, в том числе и полковник Саввич, которого оглушило разрывом, а Красные решили было, что он мертв. Да вот этот унтер, которого взрывом бомбы отбросило аж в реку. А потом он увидел себя в реке, цепляющимся за какую-то дощатую дверцу.

— Они нас бонбами. Всех, ужас какой, Господи помилуй!.. И дохтура, и фершала Анисима Петровича, и санитаров, и сестреночек обоих. Чисто в месиво! А его высокоблагородь убежал в кусты. Спрятался, значитца... Только вы зачали из пушек по бронепоезду, да только они туда — он опять, значитца: “А водочки-то покушать, ссукины дети!” И из пулемета им взад очередью. Так дюжины две товарищев и покосил. Ох, и удалой был! Ой, удалой!..
Теперь только мы поняли, кто не давай покоя Красным. Им бы развернуть все свои батальоны да ударить по станции. Но сидел в тылу безумный ротмистр Дондурчук и поливал их из пулемета. Вот что заставляло их разделить колонны. Вот кому мы обязаны тем, что мы живы...

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Из этого чисто русского описанного опыта можно научиться по крайней мере двум важным вещам: не бояться смерти и — стоять всегда до конца.
И поразительный выход из безнадежного состояния ... ЗАЛПЫ.
Когда враг видит перед собой соборную личность - людей единых, объединенных братством, как одно целое и ничего не боящихся, стоящих друг за друга - он приходит в трепет - его охватывает ужас и безсилие греха. Потому то русские выигрывали все битвы всегда и страшнее всего для врагов была безстрашная, стремительная русская атака, плечом к плечу, нога в ногу в едином порыве устремления, когда под ногами дрожит земля. Залп, для Белых был самым последним средством, когда уже терять было нечего. В залпе враг слышал одну общую несгибаемую русскую решимость, которую сломить невозможно никому и никогда. Стройный залп показывал наступающим ордам, что эти будут стоять до конца - они не побегут спасать каждый сам себя. Красные же были просто пушечным комиссарским мясом, разрозненными атомами, каждый сам за себя, лишь бы выжить и выйти сухим из боя.

Комментарии