АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ

 А.И. СОЛЖЕНИЦЫН 

 


Осенью, когда к двадцатилетию Октября ожидалась с верою всеобщая великая амнистия, шутник Сталин добавил в уголовный кодекс невиданные новые сроки - 15 и 20 лет ...
(25-летний же срок появился к 30-летию Октября - 1947 году).
Нет нужды повторять здесь о 37-м годе то, что уже широко написано и еще будет многократно повторено: что был нанесен крушащий удар по
верхам Партии, советского управления, военного командования и верхам самого ГПУ-НКВД. Теперь, видя китайскую культурную Революцию (тоже на 17-м году после окончательной победы), мы можем с большой вероятностью заподозрить тут историческую закономерность.

И даже Сталин начинает казаться лишь слепой и поверхностной ИСПОЛНИТЕЛЬНОЙ СИЛОЙ. Вряд ли в какой области сохранился первый Секретарь Обкома или председатель Облисполкома - Сталин подбирал себе более удобных.
Ольга Чавчавадзе рассказывает, как было в Тбилиси: в 38-м году арестовали предс. Горисполкома, его заместителя, всех (одиннадцать) начальников отделов, их помощников, всех главных бухгалтеров, всех главных экономистов. Назначили новых. Прошло два месяца. И вот опять сажают:

председателя, заместителя, всех (одиннадцать) начальников отделов, всех главных бухгалтеров, всех главных экономистов. На свободе остались: рядовые бухгалтеры, машинистки, уборщицы, курьеры...
В посадке же рядовых членов Партии был видимо секретный, нигде прямо в протоколах и приговорах не названный мотив: преимущественно арестовывать членов Партии со стажем до 1924 года. Это особенно решительно проводилось в Ленинграде, потому что именно все те подписывали "платформу" Новой оппозиции. (А как бы они могли не подписывать? как бы могли "не доверять" своему ленинградскому Губкому?)

И вот как бывало, картинка тех лет. Идет (в Московской области) районная партийная конференция. Ее ведет новый Секретарь райкома вместо недавно посаженного. В конце конференции принимается обращение преданности товарищу Сталину. Разумеется, все встают (как и по ходу конференции все вскакивали при каждом упоминании его имени). В маленьком зале хлещут "бурные аплодисменты, переходящие в овацию". Три минуты, четыре минуты, пять минут они все еще бурные и все еще переходящие в овацию. Но уже болят ладони. Но уже затекли поднятые руки. Но уже задыхаются пожилые люди.

Но уже это становится нестерпимо глупо даже для тех кто искренно обожает Сталина. Однако: кто же первый осмелится прекратить? Это мог бы сделать Секретарь Райкома, стоящий на трибуне и только что зачитавший это самое обращение. Но он - недавний, он - вместо посаженного, он сам боится!
Ведь здесь, в зале, стоят и аплодируют энкаведисты, они-то следят, кто покинет первый!.. И аплодисменты в безвестном маленьком зале, безвестно для Вождя продолжаются 6 минут! 7 минут! 8 минут!.. Они погибли! Они пропали! Они уже не могут остановиться, пока не падут с разорвавшимся сердцем! Еще в глуби зала, в тесноте, можно хоть чуть сжульничать, бить реже, не так сильно, не так яростно, - но в президиуме, на виду?!

Директор местной бумажной фабрики, независимый сильный человек, стоит в президиуме, и понимая всю ложность, всю безысходность положения, аплодирует! - 9-ю минуту! 10-ю! Он смотрит с тоской на Секретаря Райкома, но тот не смеет бросить. Безумие! Повальное! Озираясь друг на друга со слабой надеждой, но изображая на лицах восторг, руководители района будут аплодировать, пока не упадут, пока их не станут выносить на носилках!

И даже тогда оставшиеся не дрогнут!.
Безумие! Повальное! Озираясь друг на друга со слабой надеждой, но изображая на лицах восторг, руководители района будут аплодировать, пока не упадут, пока их не станут выносить на носилках!
И даже тогда оставшиеся не дрогнут!.. И директор бумажной фабрики на 11-й минуте принимает деловой вид и опускается на место в президиуме. И - о, чудо! - куда делся всеобщий несдержанный неописуемый энтузиазм? Все разом на том же хлопке прекращают и тоже садятся. Они спасены! Белка догадалась выскочить из колеса!..
Однако, вот так-то и узнают независимых людей. Вот так-то их и изымают. В ту же ночь директор фабрики арестован. Ему легко мотают совсем по другому поводу десять лет. Но после подписания 206-й (заключительного следственного протокола) следователь напоминает ему:
- И никогда на бросайте аплодировать первый!
(А как же быть? А как же нам остановиться?..)
(Рассказано Н. Гл - нко.).

Вот это и есть отбор по Дарвину. Вот это и есть изматывание глупостью.
Но сегодня создается новый миф. Всякий печатный рассказ, всякое печатное упоминание о 37-м годе - это непременно рассказ о трагедии
коммунистов-руководителей. И вот уже нас уверили, и мы невольно поддаемся, что 37-й - 38-й тюремный год состоял в посадке именно крупных коммунистов - и как будто больше никого. Но от миллионов, взятых тогда, никак не могли составить видные партийные и государственные чины более 10 процентов. Даже в ленинградских очередях с передачами больше всего стояло женщин простых, вроде молочниц.
Состав захваченных в том мощном потоке и отнесенных полумертвыми на Архипелаг, так пестр, причудлив, что долго бы ломал голову, кто захотел бы научно выделить закономерности. (Тем более современникам они не были понятны).

А истинный посадочный закон тех лет был - заданность цифры, разнорядки, разверстки. Каждый город, район, каждая воинская часть получали контрольную цифру и должны были выполнить ее в срок. Все остальное - от сноровки оперативников.
Бывший чекист Александр Калганов вспоминает, как в Ташкент пришла телеграмма: "Шлите двести!" А они только что выгребли и как будто
"некого" брать. Ну, правда подвезли из районов с полсотни. Идея! Взятых милицией бытовиков - переквалифицировать в 58-ю! Сказано-сделано. Но контрольной цифры все равно нет! Доносит милиция: что делать? на одной из городских площадей цыгане нахально разбили табор. Идея! Окружили - и всех мужчин от 17-ти до 60-ти загребли как Пятьдесят Восьмую! И - выполнили план!
А бывало и так: чекистам Осетии (рассказывает начальник милиции Заболовский) дана была разверстка расстрелять по республике 500 человек, они просили добавить, им разрешили еще 230. Эти телеграммы, слегка зашифрованные, передавались обычной связью. В Темрюке телеграфистка в святой простоте передала на коммутатор НКВД: чтобы завтра отправили в Краснодар 240 ящиков мыла. Наутро она узнала о больших арестах и отправке - и догадалась! и сказала подруге, какая была телеграмма. Тут же ее и посадили.








 -----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Все и всегда при демократическом ЦЕНТРАЛИЗМЕ единодушно одобряли и единогласно поддерживали действия Красной Мафии, чего бы не провозглашалось незаконной преступной партией Коммунистов (а те в свою очередь служили международной Плутократии - банковскому Фининтерну). Кричали: да-ааа! на всех уровнях. И попробовал бы хоть кто - нибудь уклониться и отказаться. Все повязаны, кто задирал руки вверх, кто ходил на митинги, участвовал в голосованиях и выборах, собраниях и демонстрациях. Все кто присягал, состоял в рядах, служил по совести и получал поощрения, льготы, грамоты, премии и награды. Всё это есть скрытая служба грядущему антихристу. Все служили государству-ЗВЕРЮ или по другому говоря: делу Ленина/Сталина, сиречь МИРОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ или по сегодняшнему Новому Мировому поря....
Служение темноличному государству СССР есть религиозное служение темным силам — духам тьмы, а не политика. Следовательно и МП РПЦ находящаяся в симфонии с партией с 1927 г. служила и служит КОМУ...? Ответ православномыслящему, думаю, ясен.

Комментарии